Андрей Фролов  повесть                                                                             

Записки новозеландского таксиста

-1-

       Случалось ли вам помогать людям в безнадёжных ситауциях? А мне - да. Вот Коле, например. Мы с ним вместе работали в одной крупной таксисткой компании и носили одинаковые униформы с погонами. Кроме того, были одного возраста и не особенно коренасты. Поэтому пассажиры нас иногда и путали, но, может, ещё и потому, что все русские на одно лицо. Любители поговорить ни о чём, мы часто становились с ним друг за дружкой в аэропорту поджидать и подманивать пассажиров, рассуждая о мировых проблемах на свежем воздухе.

       Коля был очень религиозным и каждый раз горячо молился, чтобы бог послал пассажира именно ему. И почти каждый раз после этого пассажир дейстивтельно появлялся, но шёл не к нему, а ко мне, безнадёжному насмешнику и атеисту. В конце концов Николай возроптал: "Неужели Бог глух к моим молитвам!?" - "Он не глух, - решил успокоить я коллегу, - он подслеповат". С тех пор Коля держался от меня подальше, заметно контрастируя с местными плотными дядьками и индусами. И дела у него стали идти гораздо лучше
 

-2-
 

       При попадании в Новую Зеландию моя непригодность ни к какому делу сразу дала о себе знать. Я не умел ни строгать, ни пилить, ни водить машину, ни крутить гайки или мыть туалеты, ни, тем более, проектировать дома и мосты. Мало того, я и не собирался: «Ишачить?! Никогда!» кричал я и выкатывал глаза. Сама мысль о том, чтобы работать, была мне невыносима и обидна.

       Ведь кроме кропания отчётов и диссертаций я к 45-ти годам и не пробовал ничего, будучи убеждён, и не без оснований, что все равно не выйдет. Уж таким я родился: если посылали в магазин, то приходил либо без товара, либо без сдачи, а если пытался гладить брюки, то сжигал либо их, либо утюг.

       Один раз сестрёнка в Москве меня послала за хлебом и дала в одну руку кошелёк в целофановом пакете, а в другую мешок из помойного ведра выкинуть по дороге. Выкинуть то я выкинул, только зашёл в магазин, встал в очередь, а пахнет гадко. Обычно пахнет замечательно так, вкусной и свежей сдобой. А тут - хоть нос зажимай, аж скулы сводит. Народ, смотрю, тоже морщится, в хвост очереди оглядывается. А за мною в хвосте пару человек, не больше, и оба не пахнут. Загадка века! Ужас какой-то. Совсем, думаю, они в России жить разучились, раз такое в хлебном устраивают. А потом смотрю, ба, а что это у меня в руке? Тут-то и понял, что кошелёк в мусорку выкинул, а помойку с собой в хлебный притащил. Никогда я так не смеялся. Сестрёнка хоть и знала меня, но даже и она удивилась. Много интересных случаев было у меня в жизни. 

       «Вот и пиши, раз ничего не умеешь», - сказала мне, поразмыслив, Лариса. «О чём писать-то?» - «Как о чём, об эмиграции сюда, вон, по статистике каждый десятый россиянин хочет уехать» - «Это сколько же будет, так, сто сорок миллионов разделить на десять – нормальненько, даже если полбакса с книжки, и то лимоны наскребём, даже если по 20 центов. Хм, а это тема...» И через полгода я уже был в Москве с готовым к распечатке файлом.

       «Для успеха на рынке содержание книги значения не имеет, - резонно заметил мой родственник, Илья, главный художник журнала «Огонёк», – в книге важна обложка, а содержание нужно для придания книге толщины, чтобы она не выглядела, как журнал или газета. А в обложке главное - название. Его даже слепой должен разглядеть с пяти метров. Иначе продавать бесполезно. То есть шрифт, цвета и контраст. Это я подберу. Название же может быть любым, если начинается со слова «Руководство». Наш народ ленив на всю голову, он хочет одного: чтобы им руководили, то есть, чтобы, как маленьких, брали за руку и вели. Всё равно куда. В Новую Зеландию, так в Новую Зеландию. Но, чтобы самим не думать, и чтобы все шаги были расписаны". 

       Так и появилась на свет моя первая книга. Она уходила по цене всех 4-х томов "Войны и Мир" и раз в десять бойчее. Тут-то я и сквитался с классиком мировой литературы, за слабое знание произведений которого я столько претерпел в школе. Пришёл-таки час моего торжества: «Подвиньтесь-ка, папаша, на пъедестале, - говорил я ему мысленно, – а ты, Алексей, вообще спрыгни, - обращался  я к его однофамильцу, – твоим хождениям по мукам нашлась достойная альтернатива». Именно это книга и позволила нам приобрести первый дом в Новой Зеландии. Воистину, маленькая книжечка иногда стоит многих томов.

-3-

       Я полагаю, что своей книгой внёс немалый вклад в русскую литературу. Некоторые спрашивают, не слишком ли это, мягко говоря, помпезно, и что это я за вклад такой в неё сделал. При всей своей природной скромности отвечаю: да, я внёс-таки вклад в русскую словесность и филологию хотя бы одним своим определением: "Подлинным документом называется такой, который и после проверки его Иммиграционной службой Новой Зеландии не изменяет свой статус на противоложный." После чего в моей книге была подробно изложена вся методика проверки, проводимой иммиграционными службами в странах проживания потенциальных иммигрантов. Приведите мне хоть одно определение Даля или Ожегова, столь же сильно повлиявшее на расселение людей по планете, и я сразу откажусь от своих претензий на вклад в русскую классическую литературу. А ведь таких строк в моём произведении не одна и не две. Это я к тому, что переиздание не за горами, просто хочу проверить ещё парочку интересных вариантов полностью законного перемещения к нам для завершения своей новой концепции. 

       Кстати, несколько раз за свою таксисткую карьеру я подвозил тогдашнего министра иммиграции Лиан Далциел, живущую у нас в городе, и каждый раз она с большим интересом слушала мои разъяснения о тонкостях разработанной её министерством иммиграционной программы и даже задавала вопросы. Увы, в России министры и даже президент полностью лишены возможности беседовать с таксистами по дороге и получать от них готовые советы по управлению государством. Оттого они и совершают множество детских ошибок. Ведь личные шофёры и охранники и представления не имеют о жизни страны и думают, что булки растут на деревьях. В результате первые лица в России черпают информацию от своих шоферов и охранников, а их шофера и охранники - от первых лиц. Замкнутый круг. Вот к чему приводит полное отстранение от таксистов. В Новой Зеландии же таксисты находятся в постоянном контакте с политическими деятелями любого калибра и своевременно корректируют их ошибки. И всё потому, что никто не знает свой народ лучше таксистов; за 8 лет я не только перевёз, но и переговорил не менее, чем с 10 тысячами пассажиров из всех слоёв общества - от членов парламента и министров до членов банд и служителей культа.

-4-

       На Лиан Далциел я сразу произвёл впечатление. Не проехав и минуты, она спросила: "А за какую партию вы будете голосовать на выборах?"
       "За "Labour", конечно!" - ответил я.
       Будучи одним из лидеров этой партии, Лиан вся расцвела в довольной улыбке: "А почему вы за нас проголосуете? Можете назвать причины?" - "Причина одна - у нас есть инструкиция не противоречить пассажирам на политические темы". После этого, увидев меня на стоянке, она сразу же прыгала именно в моё такси и задавала кучу вопросов. Надо ли говорить о том, что мои ответы ни разу её не огорчили?

-5 –


       Но не всё поначалу складывалось у меня так гладко в такси, как вам могло показаться. В первый же месяц я дважды вдребезги разбивал машину вместе с пассажирами и ещё одной встречной. Мой первый босс уж на что был терпелив, и то после второй аварии потерял дар речи, когда, сорвавшись на место, увидел, как я махаю на прощание рукой своему пассажиру, которого увозила скорая помощь. "Ну, часто..." - сказал он с каким-то застывшим лицом, ведь после моей первой аварии не прошло и недели. Эта первая авария была гораздо смешней.

       На третий день своей таксистской карьеры посадил я в одном из не самых элитных райнов парочку. Мужчина был длинный, с косичкой, на костылях, по земле волочил ноги, и при блатных татуировках, которыми здесь являются воротничок и манжеты. Когда парочка села в машину и назвала адрес, мне почему-то не захотелось, чтобы она восприняли меня новичком, и я резко газанул и дал задний ход, чтобы лихо выскочить на дорогу. Единственное, что я не заметил, был бетонный столб, слившийся с цветом асфальта.

       Удар был настолько мощным, что меня развернуло к пассажирам, и я с изумлением смотрел на то, как у блатного голова откинулась сначала, как у куклы, до упора назад, а потом дернулась вперёд до касания груди подбородком. "Хорошо, что он уже и был инвалид," - промелькнуло у меня в голове. Правда, пассажиры тут же очухались и запросились наружу. Я не мог им этого разрешить, проницая, что они позвонят в компанию, всё расскажут и вызовут другое такси. Понимая, что нельзя терять репутацию безопасного водителя, значок которого был на моей двери, я воскликнул: "Пустяки, ребята, я домчу вас мигом", развернулся и, действительно, через 10 минут мы были на месте.

       В своей жизни мне случалось делать хорошее людям, но я никогда не видел более счастливых лиц, чем когда эти двое покидали мою машину. Они сияли так, словно заново родились, и благодарили меня совершенно искренне. И только когда я вышел и осмотрел зад машины, вернее, то, что от него осталось, то даже не понял, как в таком виде машина ещё могла передвигаться. "Ну японцы..." - восхитился я и поехал сдаваться Саше. Тот не удивился: "Плох тот таксист, который не попадал в аварию. Главное, не смущайся, Андрюха, и продолжай, как ни в чём не бывало". Он назначил мне выплату в рассрочку по-божески, хотя ему самому за ремонт пришлось заплатить сразу. Я не смутился и, забрав машину из мастерской, дня через три смял её в гармошку, но уже спереди. Люблю осваивать новые специальности!

-6-

       Вторая авария всё-таки тоже была занятной. Гоню себе по Мемориал-авеню из аэропорта с пассажиром на 60 км/ч, и вдруг мне под колёса выкатывается справа легковушка с немецкими туристами. Тогда я ещё не знал, что они немецкие, оттого и перепутали левостороннее движение с правосторонним. Выжимаю тормоз до конца - и на них, а дождь, скользко. "Ну и шандарахнемся же мы сейчас," - говорит мне внутренний голос. Так и вышло, последнее, что увидел - искажённые от ужаса лица туристов, в которых я прямиком въезжаю. Трах-бах-татарах. Мне хоть бы что.

      Выхожу из машины посмотреть, как там погодка. Они тоже вылазят, все пять через одну несмятую дверь. Все целы и невредимы - какое счастье! "Классную, - говорю им, - мы с вами коку съели!" "Извините, - говорят, - мы направление перепутали, вместо лево вправо руль повернули" - "Пустяки, - говорю, - бывает. Машины нынче крепкие пошли".            Смотрю, а моя спереди конкретно гармошкой, и пар идёт. Полицейские машины с воем отовсюду, эвакуаторов штуки три. "Ничего себе, - говорю немцам, - какой мы кипеж устроили!" Тут и скорая несётся к моей машине. Я говорю немцам: "Вот перестраховщики!" и тут только вспоминаю, что у меня пассажир был на заднем сидении, думаю, как же я так, надо человека ж проверить. Бегу к машине, а его уже несут. Я подбежал, он лежит спокойно, но в сознании. Узнал меня и говорит, лёжа: "Извини, мне вряд ли в этот раз тебе заплатить удастся". Я говорю: "Да хрен с ним, лишь бы ты, парень, оклемался, издалека же ехал". Это был чёрный американский парень из Нью-Йорка, внешностью напоминающий Майка Тайсона и с такой же горой мускулатуры - у санитаров аж коленки подгибались.

       Тут шеф мой, Саша, подлетает: "Ты что тут делаешь, машину убирай с дороги!" Я говорю, мол, с пассажиром попрощаться надо. Иностранец, объясняю, из Америки, только никак, говорю, не пойму, мне ничего, а его, такого громилу, на носилках вынесли, чем же он таким, любопытно, мог удариться. "Плюнь на него, - говорит Саша, - займёмся делом, ничем он не ударился, просто тревел-страховку хочет по полной использовать. Он сейчас и пломбы старые под эту аварию все переделает, не дурак, чай. Любой на его месте так бы сделал. А нам опять недели две без машины лапу сосать, ты можешь как-то поаккуратнее?"

       И хоть на этот раз за всё заплатили немецкие туристы, я с тех пор все восемь лет отъездил без единой аварии, как рукой сняло. Зато через неделю на меня напали с ножом..  

-7-


       Когда я работал в такси, то первым вопросом пассажиров было, откуда я, а вторым - нравится ли мне в Новой Зедандии. Мне было легко и приятно отвечать, так как нравилось. Это их каждый раз восхищало, и они говорили: «Как здорово, а вот многие наши местные юноши и девушки, "гот ит фо грантед", этого не понимают, им бы вас послушать!» - «А куда они денутся», - отвечал я обычно. И все были довольны. Но после тысячи таких абсолютно одинаковых диалогов иногда хотелось какого-то разнообразия. Проявлял я его всё больше с выпившими:

       - Сколько ты уже у нас?
       - Ну, десять лет.
       - И чё, нравится?  
       - Нет, не нравится!  
       - Тогда какого хрена ты здесь торчишь?  
       - Дело в том, что я идиот. А разве не видно!? - кричу я, пародируя некоторых наших соотечественников, которые постоянно жалуются на то, как им здесь плохо, и не едут обратно. Сдвигаю челюсть в сторону, чуть высовываю язык и смотрю вплотную на собеседника, делая мутные глаза и дебильное лицо. Вначале у них от этого обычно ступор, а потом начинают бешено хохотать. Нахохотавшись, говорят: "Ну, ты извини, братан, достали мы тебя, видно, уже этими вопросами!" и, как правило, в компенасацию дают чаевые. А если и нет, то находишь потом монеты на сиденьи, они нередко вываливаются у хохочущих из карманов. 

       Так что негативизм отдельных наших бывших соотечествеников может быть вполне успешно утилизирован, если слегка его утрировать. Такая безотходная технология – на входе кислая морда и жалобы на новую страну и её обычно «тупых» жителей, а на выходе - весёлый смех и пара монет. А смех удлиняет жизнь, причём не только себе, но и окружающим. Мне кажется, это лучший выход. Не отстреливать же стонущих из рогатки.

 -8-

       В Новой Зеландии преступность низка. С ножом нападают редко. За последние сто лет здесь зарезали всего несколько таксистов, трёх ранили, а я вообще цел остался. За пару недель до этого мой босс, Саша, сказал, принимая меня на работу: «Андрюха, вот бояться не нужно, Крайстчёрч - безопасный город. Днём это вообще рай, а ночью я тебе пока работать не дам». Поэтому к нападению с ножом я как-то не стал готовится, тем более, что за сорок лет жизни в России на меня вообще ни с чем, кроме кастета, не нападали. 

       А тут забираю я из ремонта повторно полностью разбитое мною такси и сразу получаю заказ перевести двух дам с заправки в полицию  Нью-Брайтона и обратно. Чем плохо – сорок баксов разом, вы бы отказались? Два часа дня, тепло, солнышко, и настроение отличное. Ездишь на чужой машине, а тебе ещё и деньги платят. Усаживаю дам. Необычные какие-то, одна - маори, и мешок со льдом к лицу прикладывает, другая нашего, британского типа, некрупная, мужиковатая, и мускулы на руках под татуировками играют, даром, что голос - альт, и одета по-женски. Оказалось, маорийка не зря мешок со льдом к лицу прикладывала, потому как туда ей кислотой только что плеснули. Она стонет, матерится и проклинает тех, кто так сделал. Думаю, ничего себе, кислотою даме в морду посреди дня – как то непохоже на нашу милую Новую Зеландию, но виду не подаю, держусь корректно, как будто меня это вовсе не удивляет. 

       Привёз их в полицию: «Подожди, счётчик не выключай, мы сейчас заяву напишем, и ты нас домой отвезёшь». Как хорошо, думаю, побольше бы таких работ и обстоятельств. А то надоедает за пять баксов за угол возить. Везу дам назад, душа радуется, на счётчик даже не смотрят, а там уже 60 баксов натикало. Первый раз такое, другие-то пассажиры просто все глаза смозолят, косят и косят, я ж в зеркало вижу. Аж шею сворачивают. А этим начихать, богатые, видно. Шелли (которой плеснули в лицо) по дороге вышла, в больничку, говорит. А Линду, с мускулами, везу домой, где у неё деньги в тумбочке, как она сказала, припасены.

       «Обожди, - говорит, когда приехали к дому, - три минуты, я только отсчитаю и вынесу». О'кей, сижу в машине, отдыхаю, жизни радуюсь. Нет, думаю, можно всё-таки в такси зарабатывать. Ничего не делал, покатался взад-вперёд, и на тебе 60 баксов, половина в карман. Так жить можно. Чё, я думаю, сразу в такси не пошёл - давно бы миллионером был. Линда прошла по дорожке и исчезла на пороге дома среди цветов. Пять минут жду, десять. «Да тут уже тысяч с десять баксов насчитать можно было», - думаю. Тревожно на душе стало.

       Иду за ней в дом, прохожу сквозь цветы, звоню. Открывает милая такая, как фея, старушка. «Добрый день, мадам, - улыбаюсь, - Линду позовите, плиз». Она тормозит по-страшному, а потом оживляется: «А, эта сучка опять моим домом воспользовалась! Каждый раз через мой сад от такстистов бегает. Я уж и в полицию звонила, никакого толка. Она делает вид, что в дом, а сама вон сквозь кусты и через забор, там проход в другой район». Вот тебе и на счётчик не смотрели... Пошёл назад, дурак дураком.

       Приехал домой, рассказываю Ларисе. «Что ж, говорит, это так ты за аварию платить Саше собираешься? У самого-то хоть ничего не спёрли? Кошелёк при тебе?» - «При мне», - «Мобильник?» Сунулся я в машину – нет мобильника. Спёрли. А мне его Лариса специально для такси купила, чтобы не волноваться, где я и что (за меня с детства было принято волноваться, типа, я недотепа какой-то). Мобильник недорогой, баксов в сто, а всё же. «Ну что, в полицию с утра едем, мобильник выручать надо». В полиции мы рассказали, как было. «Не волнуйтесь, мы знаем, кто у вас мобильник спёр», - сказали они – «Это Шелли и Линда, местные воровки. Вот вам адрес Шелли – поезжайте к ней и спросите насчет  мобильника. Не отдаст, мы подключимся, а то у нас и без неё работы хватает».

       С полицией спорить не будешь - поехали. Перед домом видим маорийца средних лет с фигурой профессионального боксёра-тяжеловеса и двух мальчишек лет пяти-шести. Зыркнул он на нас одним глазом (второй стеклянный), да так, что жёстко напирать на него сразу расхотелось. «Вы понимате, ваша дочь украла у моего мужа мобильник, а он нам очень нужен...» - вежливо начала Лариса. Лицо маори дёрнулось: 
       - Что? Шелли на свободе!? Дети, в дом! 
       - А разве она не здесь живёт? Нас полиция сюда послала... 
       - Они вас одних к Шелли послали?! Как они могли!? Это же моя дочь! Как же к ней без полиции, это очень опасно! И зачем только её опять из тюрьмы выпустили? Главное, не предупредили – я бы умотал. Я дам вам адрес Линды, где они наверняка обе, но не ходите туда без полиции, – он дал нам адрес.

       А мы всё-таки пошли...

       -Подумаешь, - сказала Лариса – Он усложняет. И не таких в России видали. Помнишь, как я тех двух уголовников, что из тюрьмы к нам подослали, отбрила? – ну да, конечно, я помнил. Ситуация та ещё была, и не десятки и не сотни баксов на кону стояли. – О'кей, – сказал я, зная, что мне супругу всё равно не переубедить, коли заведётся. 
       Выскочили на Лондон-стрит. Лариса шла решительно: «Я ей покажу, я ей устрою, как телефоны воровать!» Я плёлся чуть позади, слегка канюча: «Может, действительно, самим не надо? Я за тебя опасаюсь» - «Не дрейфь, что теперь, месяц ждать, пока полиция освободится? Ещё, что-ли, один телефон тебе покупать – так и тот потеряешь!»

       Тут слышим - кто-то поёт и на гитаре играет. Какая-то милая райская серенада о любви, и голосок такой нежный. Смотрим, ба, так это же мужиковатая Линда Кларк сидит на пороге дома и на гитаре наяривает, аж бицепсы шевелятся. Увидела нас: «Как хорошо, что вы нас нашли, а то так хотелось вам деньги отдать, а адреса-то не знаем. Вот мы их и и потратили», - улыбалась она нам самым милейшим образом. 

       - Телефон где? – решительно приступила голосом со сталью Лариса.
       - Какой телефон?
       - Который вы вчера у моего мужа украли! –
       - А, так это Шелли. Она вообще клептоманка. Мне всегда за неё так стыдно. У нас все тумбочки этими телефонами забиты, нет, ещё тащит. Сейчас принесу - и она бросилась в дом и, действительно, принесла нам целую пригоршню телефонов, один другого круче и наш, самый простенький, среди них: 

       - Берите любой, Шелли ещё принесёт, она на охоту вышла.
       - Нам чужого не надо – вот наш. Деньги когда будут?  
       - Завтра, мы ж на пособии, по четвергам получаем, приходите с утра и получите, а то у нас кредиторов полквартала. 
       «Вот видишь, - сказала Лариса, - элементарно. А ты: может не надо, да может не надо, нельзя ж таким пентюхом быть!» и мы, радостные, пошагали к машине. Повезло со страной, думаю, всюду сервис, даже с ворами, и с теми - одно удовольствие разговаривать, и неопасно нисколько.

       Тут в воротах мы и увидели Шелли, которая возвращалась с пустыми руками домой. Неудачная охота, видимо, её расстроила. Орать она принялась сразу: «Вы, мать вашу, грёбаные паразиты, вы какое право имели зайти на мою территорию!? Я вас приглашала или нет!?» - «Как вы так можете выражаться, а ещё телефоны воруете?» - возмутилась Лариса. У Шелли на это глаза вылезли из орбит: «Да я щас тебе голову отверну, такая-сякая!» и, встав лицом к лицу к Ларисе, она стала её материть и грозить прирезать.

       «Да, не напрасно всё-таки папаша её нас предупреждал, может, и зря сами сунулись», - подумалось мне. Надо было что-то делать. Но что!? К счастью, ещё в России, в связи с нашими тамошними обстоятельствами, Лариса подарила мне на день рождения книжку «Как сидеть в российской тюрьме», где очень хорошо было расписано, что делать, если на вас наезжают в камере и делают угрожающие движения телом. Настоятельно рекомендовали бить непременно первым и ни в коем случае не кулаком, а, наоборот, низом ладони в корень носа. "Ага, - решил я, - надо попробовать, не зря же книги печатают".

       «Привет, Шелли, как поживаешь?» - элегантно обратился я к своей бывшей пассажирке, лишь бы она отодвинула своё лицо от Ларисиного. И как только повернулась в анфас, долбанул её, как и рекомендовали, низом ладони прямо в нюх. Голова её отлетела назад, из ноздрей хлынула кровь, и она ухватилась за лицо руками. «Хорошая рекомендация», - подумалось мне, и мы пошли с Ларисой к машине. Но я недооценил новозеландских женщин, Шелли дико закричала и выхватила нож....
       И в это время раздается спасительный рёв сирен, и две полицейские машины на полном ходу врываются на поляну. «Шелли, дура, полиция, давай быстрее нож!» - бросается на выручку Линда, выхватывает у Шелли нож, быстро несётся к кустам и швыряет его в самую гущу. А к нам на лужайку уже бегут полицеские – один белокожий, рыжий, а другой - маори, и оба кричат: «Где нож!?»

       - Какой нож? – отвечают Шелли и Линда, удивлённо закатывая глаза.
       - Тот, которым эта стерва размахивала! – говорит рыжий
       - Сейчас принесу, – Линда бросается в дом и выносит оттуда крохотный ножик для чистки ногтей – вот он, возьмите. 
       - Не этот! – кричит полицейский, но тот уже несут из кустов, так как мы с Ларисой туда показали.
       Рыжий выкручивает Шелли руку и приковывает к своей наручниками. Шелли выкатывает глаза и с пеной у рта вопит на всю улицу:

       - Вы что, копы долбаные, делаете, вы должны его арестовывать. Он меня первый ударил в моём собственном доме! Это нападение! Во что вы, козлы, превратили мою страну! Зачем вы пустили этих бандитов!? Я думала, выйду на волю, хоть отдохну немного душою, а на меня сразу напали. Пустите, больно! – но полицейские тащили её, вывернув руки, под наш смех к машине. Потом позвали Линду, та шла уже покорно и безо всякого принуждения.

       - Ну, мы щас их и закатаем, ну мы им щас покажем! – крикнул нам радостно рыжий полицейский. – Ребята, не могли бы вы к нам заехать ненадолго и дать показания на этих гадин?
       Я, пряча разбитый кулак, тоже было поплёлся к машине, но полицейский крикнул: 
       - Нет, нет, ещё не хватало вам с такой дрянью ехать, вы уж, пожалуйста, на своей. 
       В полиции мы осторожно писали заявление, типа она бросилась на Ларису, а я её тогда просто оттолкнул ладонью, и т.д. А потом это же пересказали рыжему устно.
       - Так, а когда она вас догнала и схватила, что вы сделали?  
       - Я её пытался оттолкнуть кулаком, – сказал я на всякий случай, если будут осматривать руку (планируя сказать, если будут придираться, что укусила за кулак).
       - А как вы отталкивали кулаком? 
       Я медленно распрямил сложенную в кулак правую руку, пытаясь придать этому максимум правдоподобности.
       - А зачем же вы её отталкивали? Бить надо было! – рассмеялся рыжий полицейский.
       - А разве можно? – удивился я.
       - Конечно. Бейте в следующий раз.
       - Ну хорошо... И ещё мы хотим с вами посоветоваться, думаем, заменить номер нашей машины, мы передаём её дочери, а Линда записала наш номер.
       - Не понял, зачем менять номер? – удивился рыжий.
       - Ну как, вдруг они отомстят, или их дружки, у нас в России это было опасно.
       - Какие глупости. Мы сейчас им так дадим, что у них все номера из голов повылетают. Даже не беспокойтесь – они к вам больше никогда не подойдут.

       Номер мы всё равно поменяли. Линду и Шелли опять на несколько лет упрятали в тюрьму. Таксисты, прочитавшие о нашем приключении в газетах, долго надо мной потешались и прозвали "леди-файтером". Но когда лет через пять вышла большая статья в "The Press" о Линде и Шелли под заголовком: «Две самые опасные преступницы нашего города», то сразу прикусили язык. Даже показывали новичкам: "Это тот самый...", подходили и пожимали мне руку, которой я свернул челюсть самой Шелли Вилсон, самой опасной уголовнице нашего города. И я долго ещё чувствовал себя Джеком, победителем великанов. Наконец-то сбылась мечта юности - я защитил свою девушку от хулиганов.

-9 –

       Некоторые считают, что самое главное - хорошо изучить язык страны, в которую ты переехал жить. Это не всегда так. Один мой знакомый удивительно быстро, в отличие от нас, нашёл хорошую работу. Видимо, имел инженерное чутьё и правильно, в отличие от меня, вставленные руки. Тем не менее, он очень страдал из-за того, что не мог полноценно общаться с коллегами из-за своего слабого языка. Он просто панически боялся делать ошибки во фразах, и потому молчал на работе. Я возражал, мол, какая разница, тебя ж всё равно поймут, ведь можно махать руками, тыкать пальцем или на худой конец рисовать на бумаге. Но он был перфекционистом и считал, что говорить с ошибками - значит, себя не уважать. Он с потрясающим упорством вместо того, чтобы играть с нами в футбол и в волейбол, учил после работы язык, ходил на курсы и штудировал учебник, обматывая иногда голову полотенцем. Радовался: «Я скоро с ними заговорю!» Когда через два года упорного труда он с ними действительно заговорил без ошибок, его довольно быстро сократили. А всё потому, что научился ясно выражать свои мысли. Иногда лучше, когда тебя не понимают. С тех пор я уже не пытаюсь поднять свой английский. Ведь для этого теперь есть хорошая отмазка.

-10 -

       Один раз я и сам мог легко угодить за решётку. А всё из-за склонности к весёлым розыгрышам. Едем пару лет назад от внуков из города Нельсон. Красотища. Как всегда восхищаемся природой, везением и тем, как здорово, что удалось попасть в эту удивительную страну, и какие у нас замечательные дети и внуки. Короче, всё те же постоянные разговоры, которые нам на протяжении десятилетий не надоедают.

       Въезжаем в городок Мёрчисон, тормозим около туалетов, и тут - что такое? - ба, да это же сам Дима  идёт к своему микроавтобусу. «Ничего себе!» - кричу и выскакиваю из машины, боясь его упустить. Я ж его два года не видел! Знал, что путешествует по стране на своей развалюхе. Так вот ты где, голубчик!

        Дима - это особое создание природы, одной спиной поднимающее 300 килограммов веса. Бывший мент с бандитской физиономией, не знавший ни единой фразы по английски и тем не менее умудрившийся с моей помощью получить вожделенное ПМЖ. Личность в своём роде уникальнейшая. Он, например, мог смотреть на новозеландское солнце в полдень, не моргая, не меньше минуты, хотя у нормального человека и после пяти секунд вывалились бы глаза. «Я люблю, когда и глаза загорают», - говорил он, работая с голым торсом под жутко агрессивным местным солнцем, а потом продолжал: «Мне никогда не нужно было бить арестованных, я просто смотрел на них, не мигая, иногда и по часу, и они во всём признавались».

       Его и взяли на работу плотником за его уникальную силу и выносливость – он заменил разом трёх новозеландцев, забивая с одного удара любые гвозди, причём, одинаково хорошо, хоть правой, хоть левой рукой. Когда с трёхметровой высоты на него обрушился закинутый им туда в одиночку тяжеленный деревянный поддон и ударил его углом в лоб, Димка только поморщился: «У-у-у!», отёр кровь, замотал лоб какой-то тряпкой и продолжал трудиться, как ни в чём не бывало. Работая когда-то мясником на рынке в Новгороде, он научился разрубать на две части коровьи туши огромным топором с одного удара, а, служа в милиции, арестовывал в одиночку и приводил в ментовку по десять хулиганов разом. 

       Такого парня мне хотелось рызыграть хорошенько, тем более, что он, паразит, забыл про меня и не отвечал на имейлы, колесил где-то по стране, живя в своём развалюхе-микроавтобусе. Но вот ты попался, голубчик! Димка уже сел в кабину и собирался тронуться с места, как я резким движением распахнул дверь, запрыгнул внутрь, захватил его горло правой рукой в замок, а левой воткнул ему авторучку тупой стороной в затылок: 

       - Только дёрнись, и увидишь собственные мозги на стекле! – крикнул я, как в кино. Димка не дёргался. Тогда я, надавив ему на подбородок, приподнял его светлорусую голову кверху и, проникновенно заглянув в глаза, сказал:

       - Ну здраствуй, Дима, совсем ты что-то забыл дядю Андрюшу!
       И только тут я понял, что это не он. Британский, как потом оказалось, турист был всем похож на Диму, только глаза не дикие. 

       Мне было страшно и смешно одновременно. Хорошо ведь, если ещё из полиции, а не психушки приедут. Оттуда труднее выбраться. Как же я мог так окараться? Я отпустил его горло и сказал: 
       - Простите, сэр, вы просто напомнили мне моего двоюродного брата!
       И ещё счастье, что англичане не утратили до сих пор чувства юмора. Он только спросил, из какой я страны изначально:
       - Из России, – говорю.
       - Понял, – сказал он и сразу уехал.
       Лариса с тех пор просит меня быть повнимательнее на дорогах и не заговаривать с незнакомыми людьми первым. 

       А о Димке так ничего и не знаю. А я ведь из-за него чуть не пострадал. Где ты бродишь, друг любезный?

-11 –

       Пьяных зеландцев возить было интересно. А иначе не узнаешь душу народа. Трезвыми они не так уж отличаются от русских, просто говорят на другом языке. Зато в пьяном виде новозеландцы и русские - жители разных планет. 

       Вот, например, вызывают меня раз в вулстонский бар часа в три ночи. Бар неблагополучный, пользуется дурной репутацией. Подъезжаю, метров двадцать до дверей остаётся. И тут, что такое – прямо сквозь двери бара на меня спиной бежит человек. Да с такой скоростью, как не все и передом бегают. Прямо на мою машину. Я по тормозам. И вовремя, потому что он падает на спину головой между колёс. Я тогда только начал по ночам работать, не знал, как и что, напрягался, одним словом. Струхнул, конечно, малость. Вышел, посмотрел на него сверху, - похож на труп. Линять, думаю, надо, меня ж никто не видел. Только пошёл назад к машине, как из тех же дверей показался человек в длинном чёрном кожаном пальто:

       - Да, да, ты не ошибся, парень, это я тебя вызвал, не дёргайся, всё будет хорошо, – и
сказал это как-то настолько конкретно, что дёргаться не захотелось. Он неторопливо подошёл к распростёртому на асфальте телу.

       - Джон, вставай, хватит дурака валять, меня не обманешь, – сказал он лежащему. Но тот не реагировал, а продолжал лежать на спине, раскинув руки и задрав подбородок кверху.
       - Вставай, дурачок, таксисту некогда. Не волнуйся, – повернулся он ко мне, – сейчас он встанет.
       И в ту же секунду Джон не только встал, а прямо из лежачего положения вспрыгнул пружиной и кинулся на вышибалу с кулаками. Но тот, в чёрном плаще, был профессоналом. Он не бил Джона, а вошёл с ним в клинч, стал бить его рёбрами ладоней по рукам и пихать грудью к моей машине:

       - Открой заднюю дверь! – скомандовал он мне. Я открыл. Тогда он двинул Джону аперкотом поддых и, когда тот согнулся пополам, схватил его снизу за бёдра и , посадив на заднее сиденье, утрамбовал ногой в машину, причём, безо всякого ущерба для последней, захлопнул дверь и припёр её задом.
       - Вот тебе 20 баксов, – протянул он мне, – и вот тебе на бумажке его адрес. Значит, второй поворот налево, двести метров прямо и первый поворот направо, а ты, Джон, чтоб сидел тихо, как мышь, и не мешал человеку вести машину, одна его жалоба - и больше в бар не войдёшь. Едь, давай! – скомандовал он мне. 

       Я поехал с неприятным чувством, имея за спиной такое чудо, ведь этот Джон на мне теперь отыграется. Поразительно, но тот в машине стал прямо другим человеком, вежливейшим образом показывал мне, куда поворачивать и где остановиться, а выйдя, спросил:

       - Сколько я должен? 
       - Нисколько, мне заплатили. 
       - Ты уверен? А то у меня есть деньги.
       - Вполне! – вышибала и так дал мне в два раза больше, чем стоила поездка.
       - Тогда спасибо и безопасной ночи тебе, приятель. Будь осторожен, много идиотов по ночам стало появляться. Теперь не так спокойно, как раньше, – и Джон твёрдой походкой зашагал домой, как будто ничего не случилось.

-12 –

       В душе эмигранта всегда идёт борьба между страхом и жадностью, но у настоящего - последняя всегда побеждает. Как ни побаиваешься поначалу "пьяных" ночей, а всё равно выезжаешь. Ведь нет лучшей возможности для быстрого получения наличных. К тому же, я очень радовался, что на меня уже нападали с ножом, и теория вероятности была теперь на моей стороне. Это придавало энтузиазма. Как и 300-400 долларов в руках к концу смены. 

       Работу получил сходу – везти какого-то Макса из пролетарского района Хорнби в самый центр. Хорошие деньги. По адресу  - огромный ангар. Захожу, а там грандиозная пьянка - человек так на двести, и большинство - здоровенные маори. Шум дикий, про Макса спрашивать бесполезно. Решил уходить, полночь, работы кругом полно. Вышел и попал в центр бущующей толпы. Какая-то белобрысая тётка, как собака с цепи, бросается на группу молодых маорийских гигантов и кричит, что всех порвёт их на хрен и всякие неприличные слова. Мужики едва её удерживают, она заходится, её жуткие крики нагоняют ужас и холодят мою интеллигентскую кровь. Маорийцы размахивают руками и гневно матерят её в ответ. Драка назревает, и довольно крупная. В морду получать неохота. Лучше свалить.   

       Только тронулся, как от атакуемой тёткой маорийской группы отделился один здоровяк и перегородил дорогу. Не везёт, думаю. Пришлось тормозить. Открылась дверь:
       - Братан, я Макс, ещё пару минут, включи счётчик, и мы едем. 
       Не скажу, чтобы это «включи счётчик» меня сильно воодушевило с тех пор, когда я возил Шелли и Линду. Опять попал – думаю. Но что оставалось? Ехать сквозь толпу было невозможно. Удивительно, но через пару минут эти парни, действительно, ко мне запрыгнули, и машина заметно осела. Глянув на них, я понял, что хуки слева тут не помогут, а огнестрельного оружия у меня не было. Вручил свою безопасность судьбе и понёсся к центру. Если нападут, то выверну руль и врежусь их половиной в дом, а потом убегу. Вместо этого парни зашумели:

       - Вы видели, как она себя вела!? Какой-то ужас. Она же толкнула меня руками. Вы видели?
       - Да, Макс, видели – это    было ужасно.
       - Я могу написать заявление, все же видели. Она не отвертится. И ещё эта тварь угрожала нам всем убийством! Это же статья!
       Разговор мне понравился. Из него вытекало – бить не будут.
       - Типичный "ассолт"! – говорил другой. – Мы как раз в университете учим. Давайте запрём её за решётку. Пусть этот козёл узнает, на кого он променял нас с мамой. Я говорил, не надо было его приглашать на свадьбу. 
       - Сестра ж его одного приглашала. Кто мог ожидать, что этот идиот привезёт свою дрянь из Австралии!
       - Да, ладно, хорош так про отца, ему самому неудобно. Я уверен, он завтра же позвонит и извинится – запротестовал один из них.
       - А, Лес, папенькин сыночек, вечно ты за него заступаешься, но он не стоит того.
       - Так, а деньги есть у кого-то, надо же с таксистом расплатиться!
Оказалось, ни у кого.
       - Тогда останови на Риккартон-стрит у банкомата, мы снимем для тебя деньги, – сказал мне Макс.
       Остановился, трое выскочили:
       - Макс, давай с нами.
       - Нет, я с водителем останусь, чтоб он не волновался, что убежим.
       - Иди, – говорю – я не волнуюсь.
       - Ну спасибо, друг, счётчик не выключай только. Ты ж не виноват, что у нас налички нету, – и они затопали в ночи, как небольшое стадо бизонов.
       Минут пять жду – ну, думаю, опять то же самое «не выключай счётчик». Нет, затряcлась земля, и запрыгнули в машину гиганты.
       Едем дальше, они всё так и не меняют пластинку:
       - Нет, она же прямо меня руками толкнула. Это как распуститься! Или в Австралии так нормально себя вести?
       - Надо было полицию вызвать. Эх, прошляпили!
        Я всё меньше боялся пьяных новозеландцев.

-13 –


       Устойчивость новозеландского мозга к алкоголю меня всегда поражала. Такое впечатление, что они никогда не съезжают с катушек. Каким бы пьяным ни был "киви", он всегда знает, куда он едет, и что за это надо платить. Разумность пьяных новозеландцев поразительна.
       Везу одного чуть живого. Адрес он указал верно, а встать не получается, плюхается обратно.

       Я подаю ему руку, он мотает головой:
       - Пустите, я сам! – точно с тем же немного гордым выражением, как Чапаев, в завершающей части великой картины.

       В упорной борьбе с гравитационным полем планеты ему таки удаётся оторвать свой зад и разогнуться, опершись о дверку машины.
       - Отведи меня к этому дереву – я отвожу. Он крепко захватывает ветки обеими руками и стоит, лишь слегка покачиваясь.
       - В заднем кармане у меня кошелёк, достань.
       - Да, вот он.
       - Сколько на счётчике?
       - 17 баксов.
       - Возьми двадцатку и оставь меня здесь.
       - Так давай я тебя до дома доведу.
       - Не хватало тебе ещё со всякой дрянью возиться. Не теряй времени, думай о себе, парень, тебе зарабатывать надо. Мне привычно, я от дерева к забору, и по заборчику до дома доберусь. Всё будет ок. Пока!

       Я тронулся, не без улыбки наблюдая, с какой героической борьбой за равновесие он оторвался от дерева и ухватился сначала одной, а потом и другой рукой за верхушку забора. «Он справится!» не без гордости я подумал о своём новом соотечественнике.

-14 –

       В разумности пьяных новозеландцев есть и свои минусы – не так забавно. Русский же человек, выпимши, великий затейник.

       Как-то под Рождество получил вызов, подъезжаю. Из неважненького старого кирпичного дома выбегает и запрыгивает ко мне маорийская девчонка лет шестнадцати. Крупная и весёлая. Посмотрела на мою таксисткую карточку с именем и фамилией:
       - Ты из России, что-ли? 
       - Да.
       - А я говорю по-русски. Вот послушай-ка, – и с задором в глазах выкрикивает все мыслимые и немыслимые ругательства на языке Тургенева и Толстого.
       - Это меня папа научил, - с гордостью говорит она, – а вот, кстати, и они с мамой.

       На пороге показалась высокая, стройная, интересная, с интеллигентным лицом маорийка в шапке Снегурочки и с нею типичный нашенский ханырик, в майке и с местными блатными татуировками на руках и груди,  – воротничком, галстучком и манжетиками.

       - Папа, таксист тоже русский – сказала девчонка. Он сел со мной, поздоровался.               Тронулись.
       - А-а-атец, ты в Афгане был? – спросил он с чувством.
       - Не приходилось.
       - А я был. Перевал Саланг слышал?
       - Слышал.
       - Я его два года охранял, – он сморщил лицо, закусил губу. – Ребята..., всех моих ребят положили,– он всхлипнул. – А-а-тец, ты понимаешь!?
       - Понимаю.
       - А-атец, я один остался. Ты "Девятую Роту" смотрел?
       - Смотрел. 
       - А-атец, это про нас сняли, я в этой роте служил, всех ребят убили, один я остался, ты понимаешь?
       - Понимаю.        

       Женщины на заднем сиденье засмеялись. Морячок повернулся к ним: 
       - Заткнитесь, такие-сякие... – и покрыл русским матом, что, впрочем их не остановило.
       - Ты зачем это? В такси нельзя ругаться, – сказал я ему.
       - Так они ж ничего не понимают! Ты, а-атец, понимаешь, а они нет. Всех ребят положили... – и опять всхлипнул, – с тех пор я и пью.

       Я не без усмешки покосился на его татуировки. Он заметил:
       - А это? – и шкодливо заулыбался, – это я от скуки, сидишь, бывало на Саланге, перевал охраняешь. Весь день сидишь на солнышке. Делать нечего. Снимешь гимнастёрку и тык-тык от скуки, тык-тык. 

       Приехали по адресу в небедный район. Оказалось, к брату жены. Маорийки поблагодарили, расплатились и вышли. Морячок чуть задержался:
       - А-атец, извини, если чем обидел.
       - Да ничем не обидел. Мери Крисмас, всех тебе благ и давай, до свидания, – похлопал я его по плечу.
       - А-атец, можно я перед тобой на колени встану?
       - Вообще, перед таксистами не положено, я ж не папа Римский.
       - Я хочу перед твоими сединами, ты для меня так много значишь. А-атец... – и морячок, всхлипнув, натурально бухнулся предо мной на колени прямо на асфальт.

       "Вот шут гороховый," – подумал я. Тут дверь открылась, и его дочка крикнула по английски с порога, что его уже ждут, а потом и по-русски матюгнула его без акцента. Морячок вскочил, захохотал, помахал мне рукой и побежал веселиться.
       Мне тоже было весело – как в театр сходил. Врочем, у меня редко бывает плохое настроение.

-15 –


       Хотя, от местных русских я тоже в восторге. То есть, от нас. Ведь можем же! Почему на Родине так себя не ведём? Сами прикиньте. Нас тут не меньше десяти  тысяч живёт, скорее, даже больше. По российской статистике, за последние двадцать лет мы должны были бы как минимум 20 человек укокошить и ещё сотню-другую за просто так покалечить, обчистить пару сотен домов, не говоря уже о всяких жалких угонах и прочем мелком хулиганстве. И где всё это? Писать не о чем. Всю статистику порушили, и журналистам работы на копейку. Ничего криминального с русскими не связано. Одна филармония, балет, хоккей на льду, да художественная самодеятельность.
       - Вообще не понимаю, чем мы тут занимаемся? – удивляется за чаем мой университетский приятель – так можно и себя потерять! Не пьём, не курим, спортом занимаемся. Да мы это или не мы?
       - Что делать – говорю – нестойкие оказались, перемолола нас окружающая среда.
       - Оновозеландились: пить и курить не тянет, на седьмом десятке за место в футбольной команде бъёмся, скажи кому у нас на Урале – засмеют.
       - Да, - говорю, - вся жизнь там: один наш с тобой знакомый за это время уже из тюрьмы вышел, а другой, наоборот, сел.
       - А мы тут только всякую хрень по огородам сажаем, я вот опять за рассадой для огурцов еду. Докатились. Помнишь, как в 90-ые за обналичку-то бились?
       - Ещё бы, я ж на ней и погорел. А как от кредиторов отбивались? Они ж, как крокодилы или бульдоги вцепятся, а у тебя форс-мажор, в Уралкомбанке гранату взорвали и денег не дают под твой договор. А кредиторам плевать, мол, брал под свою ответственность,    бандюков прямо из тюрьмы на дом присылали...
       - Я, наоборот, всё больше на должников давил. Как в долг, аж на коленях просят, а как отдавать, так у них форс-мажоры, причём, через одного сразу. А я чем за товар раплачиваться буду?!
       - Да, были когда-то и мы рысаками... На каток завтра пойдёшь или нет?
       - Нет, завтра поработать надо, я уже в эту неделю покатался, а мне ещё в бассейн: недельную норму наплавать. И проект дома надо утверждать. Мы тут ещё один дом строить решили - пусть три будет, вон у нас второй жильцы полностью покрывают, время хорошее. 
       - Хорошее, нехорошее, а деньги куда-то девать надо.
       - Да, тяжела ты, шапка Мономаха. И думать не гадали, что до такого докатимся.
       - Помнишь, как дипломы шампанским у гаражей обмывали?
       - Как не помнить...
       - Скажи б нам тогда в 1977-м кто, что в Новой Зеландии окажемся, санитаров бы ему вызвали.
       - Да, чудеса какие-то! 

-16 –

       Вы спросите, а бывает таксисту тоскливо? Ещё как. Особенно, когда обматерят. Я ещё только начинал, а меня не то, чтобы обматерили, а просто крикнули из проезжавшей машины хором: «Блади тэкси драйвер!» И только за то, что я на минутку загородил дорогу, высаживая пассажира. Это расстроило.

       Я стал вспоминать, кем я был и кем стал. До чего докатился, думаю. Наденешь форму и, как шут гороховый, пассажирам дверь открываешь. А ведь вчера, казалось, был самым многообещающим молодым учёным и фланировал по проспекту Ленина с дипломатом, задорно улыбаясь встречным лицам и собственным счастливым мыслям. Казалось даже, что лучшего занятия нет, чем жить на белом свете. Как классно: в 30 лет - кандидат наук, зарплата три сотни рэ, доклады для министерства и рекомендации по экономоии кокса. Красивая жизнь до конца твоих дней обеспечена. Учёные советы, банкеты соискателей, конференции в столицах, потом докторская, какая-нибудь кафедра, дача, машина, куча свободного времени. Влияние - своего человечка пристроить можешь. Да и сама наука весьма занятна, то формулу новую выведешь, то кривую между точками проведёшь, то коэффициент подгонишь. А таблицы какие удавались! Пусть с потолка, зато все колонки, хоть по горизонтали, хоть по вертикали сходились. Министерство всегда принимало и оплачивало. Сначала ты всех в соавторы включаешь, потом тебя. Дипломатия. 

       Где всё это? Куда подевалось? Или мышка-история бежала, хвостиком махнула? Дед плачет, баба плачет... Было золотое, стало простое. Как тут не плакать, когда теперь ты человек с акцентом и никто более. 
       Но тут через исступлённую жалость к себе пробивается голос:
       My name is Andrei, surname is Frolov
       And I am bloody taxi driver of Gold Band
       And every drunkard, looks like a monkey
       Can easy call me slightly arrogant my friend

       Похоже, что изнутри. Как у Буратино, когда его из полена вытёсывали. Мелодия, главное, такая сладкая, грустная, сразу на сердце ложится. Э, думаю, так это ж утилизировать можно, свои страдания. Сбрикетировать их и впарить на рынке. Это же целая эврика! Ха, дело-то к лучшему обернулось. Начал за упокой, а кончил за здравие! Нескучно с собой, думаю. Аж руки потёр от нетерпения. Хвать блокнот, и прямо на нём куплеты нашарашил. В стиле что вижу, о том пою.

       Получилось! Вечeром через Интеренет аранжировщиков за 100 баксов нашёл, потом на студию к Арни, местному замечательному музыканту, и песня готова. Толкать теперь надо, а там как выйдет. Пригнал в аэропорт, одному дал послушать, другому. Э, говорят, тебе надо к Дину обратиться. Дин - это наш великий новозеландский певец и народный любимец. Из Австралии недавно вернулся, где 20 лет пел профессионально. 

       Спрашиваю, а как бы мне на приём к нему попасть, очень уж эти звёзды капризные, судя по российским. Не мог бы кто мне б протекцию сделать?
       - Протекцию? – говорит Мёрв – щас будет. Эй, Дино, тут у меня наш русский таксист сидит, он песню про нас написал, очень потешная, ты бы послушал, что-ли. 
       - Песни – это я люблю! Давай, братан, быстрей в мою машину, пока эти идиоты из аэропорта с багажом не высыпали, – Дин оказался директором одной из мелких "махновских" таксистких комапний. 

       Так я и познакомился с великим Дином Варетини. Дин был реально велик - весил 150 килограммов. От песни он был в восторге:
       - Ты знаешь, что мне больше всего понравилось – looks like a monkey. Это ж про наших пассажиров, ха-ха-ха, ох не могу – лайк э манки! 
       - Ты выступал на сцене за деньги? – спросил он меня.
       - Нет, – говорю.
       - На следующей неделе выступишь, ты в команде, – такой скорости я не ожидал.
       - Короче, ты я и Ровена, ты первый, Ровена вторая, а я основа. Плачу 50 баксов. Согласен? 
       - Конечно, – говорю, я и так был на седьмом небе.
       - Ровена тоже поёт хреновасто, но это не имеет значения, хороших певцов я не беру в свою труппу. Ещё не хвтало, чтобы кому-то больше хлопали. Выступать элементарно, главное, если сбился, не останавливаться, а нести какую-нибудь чушь. Ты это сумеешь?
       - Я не собьюсь, это ж я сам написал. 
       - Хорошо, а то Ровена всё время сбивается. Но это ерунда. Вы должны фон создавать. Чтобы все видели, как хорошо пою я. Я вам поэтому и плачу по 50 баксов, а себе беру остальные 900. Если же вы начнёте петь хорошо, я вас выгоню. Терпеть не могу, чтобы кому-то хлопали больше меня. Я думаю, мы с тобой будем долго работать. И с Ровеной тоже. 

       Волноваться не надо, аудитория 300 человек, все из домов престарелых, народ проверенный, половина глухие, другая ничего не понимает - то, что надо. Деньги муниципальные, раз в квартал выделяют на культурную программу 1000 баксов, я и беру. Никто, кроме меня, не устроит шоу за такие копейки. На сцене делай, что хочешь, можешь скакать - скачи. Махай руками, главное, не быть скучным. Но им про манки понравится, будут ржать, я свой народ хорошо знаю.

       Объявим, что ты известный русский певец. Они всё равно, кроме Реброва, никого не знают. И вообще, ничему не удивляйся. Главное - не опаздай. Услышишь вступление, и выбегай на сцену. А закончил, раскланялся и вали, нечего слушать аплодисменты, в шоу главное динамизм, никаких затяжек.

       Вот я и высыпал на сцену прямо в своей таксисткой форме, привезя только что клиента из аэропорта. Заодно и размялся. Старушки веселились, а, главное, разбирали слова, хохотали и хлопали. Такси - хорошая штука, то с тётками сражаешься, то по сцене прыгаешь. Во всём свои плюсы. 

-17 –

        - Ты знаешь, Андрей, почему я страшно умный? – спрашивает не без лукавства Дин, и сам же отвечает. – Потому что я никогда не признаюсь, что мы ели людей. Туристы постоянно меня об этом спрашивают. Но я не так глуп. Я всегда говорю, что это клевета, и что мы питаемся только в КФС и Макдональдсе. Хотя, Андрей, я то знаю, ещё мой дедушка пробовал в молодости человечинку.

       Мы теперь часами сидим в аэропорту в машине Дина, разрабатываем творческие планы и забавляем друг друга всякими байками.
       - Но мы ели только непослушных юнцов из нашего же племени. Тех, кто уже просто всех достал. Важно, чтобы он и весил прилично. И это было только в особое время, когда были проблемы с урожаем, или просто продукты заканчивались, а то ты подумаешь, что мы, действительно, были какими-то там жуткими дикарями. Ничего подобного. Старейшины просто договаривались между собой, голосовали на пальцах и, если не было возражений, непослушного юнца брали, как обычно, на охоту или рыбалку. Поднимались на крутой утёс, подходили к самому краю и говорили юнцу:

       - Вон, видишь то большое дерево?
       - Какое дерево? –
       - Вон там, – и показывали пальцем в даль.
       - Где, где?
       - Да вон, твою мать! – и вождь спихивал юнца со скалы. Потом воздымал руки к небу:
- Кошмар! Пути упал! Наш Пути разбился, наш бедный мальчик! – и все с криками ужаса бежали вниз, хотя прекрасно знали, что произошло. Потом Пути ели всем племенем, приговаривая:
       - Вот что значит не слушаться старших! Старших нужно всегда слушать. А то Пути подошёл к обрыву и упал. Теперь его приходится кушать, чтобы он всегда оставался с нами. Дети, слушайтесь старших. 
       - То есть одновременно мы решали вопрос не только питания, но и воспитания. Это было важно для поддержания дисциплины. Хороших мальчиков мы никогда не ели. Это была бы уж полная клевета.
       - Ты правильно, Дино, сделал, что родился позже. Мне кажется, ты тоже был не из покладистых.
       - К тому же, я много весил. Конечно, я обязательно был бы в списке. Я не давал никому покоя в семье. Но я их обманул - взял да и родился позже. Им ничего от меня не досталось. Я всегда был очень умным. Поэтому я и появился последним в семье. Ведь я был "бэби оф зе фэмили", самым младшеньким и любимым сыночком моего папаши. Всё лучшее доставалось мне. Сёстрам по конфетке, а мне - сколько угодно. Я рос страшно избалованным и думал только о себе. А мой папа был большим человеком, ты даже не представляешь, каким большим человеком был мой папа. Под два метра ростом, и знаменитым певцом. Вместе с моей тёткой Анной Хато они стали первыми маори, записанными на пластинку. Это произошло в далёком 1927-м году, когда они пели для принца Уэльского. 
       - Давай-ка их послушаем, пока эти глупые "пэксы" не полезли к нам в машину, – Дин любил ласкательно ругать окружающих, называя их идиотами или прибавляя слово стюпид. Без этого ему казалось как-то что-ли неживо. И Дин врубил запись.

-18 –

       Я не только перестал опасаться ночных пассажиров, но и просто стал гоняться за ними, впаривая по-возможности всем свою песню. Хотя подстарховался капитально. Теперь в левом кармане у меня всегда была мелкая соль, а под правой рукой совершенно ужасного вида заточка, которой можно было проткнуть человека насквозь. Между нами говоря, это была не заточка, а большая морковка, но когда она в непрозрачном пакете и вы эту штуку как бы скрываете за бедром, но так, чтобы все всё таки видели, то производит впечатление, круче любого ножа.

       На стоянке и когда ехал один, я постоянно тренировал скрытый бросок незримому грабителю солью в глаза. То есть правой держите руль, а левой небрежно в карман и бац, хватаете щепотку соли, и хрясь ему по шарам, чтобы не лез к тебе с ножом к горлу. Тогда у вас появляется возможность выскочить и разобраться с тем, кто сзади, если нападающих двое. 

       Короче, я постоянно готовился к нападению, понимая, как учил меня папа, что именно это и позволит его избежать. После войны папа всегда ходил по ночам с работы домой с двумя под завязку заряженными пистолетами, собираясь капитально пострелять по любым подозрительным лицам, но никто никогда, как назло, не цеплялся, хотя вокруг только и твердили об ужасающей послевоенной преступности. Это папу очень огорчало, поскольку он искренне мечтал избавить трудящихся от этой угрозы, кроме того, таскать понапрасну под завязку два заряженных ТТ было обременительно. Потом уже, принимая участие в допросах уголовников, он пожаловался им на такую проблему. Те сказали: «Мы себе не враги нападать на трезвых, рослых и уверенных в себе мужиков. А уж военную выправку и, тем более, вашего брата, мы кожей чувствуем. Наша работа и заключается в выборе жертвы. Без чутья сыт не будешь и проживёшь недолго. Волк тигра с козлом или оленем не перепутает».

       Из всех видов оружия морковка и соль были выбраны ещё и потому, что были полностью легальны. Типа, я взял их перекусить ночью. А в плане зачем солить морковку, так это якобы русский традишин, селёдка под шубой. Взятки гладки, и лицензию не потеряешь, а вот возить с собой что-то специальное для самооброны категорически запрещается: обнаружат - вмиг навсегда из таксистов вылетишь.

       Морковка уже скоро понадобилась. А всё из-за нападений на таксистов нашей компании. Случались они регулярно. Если на тебя напали, нажимаешь ногой специальную кнопку, и сигнал тревоги идёт напрямик в полицию и всем таксистам компании, по которому они должны мчаться на выручку. 
       Сдуру, поначалу я всегда так и делал. Как на кого ни нападут - еду. 
       Первый раз я на большой скорости вылетел ночью в нехороший район Линвуд спасать нашего таксиста.
       Вижу - стоит его машина в плотном окружении выпившей молодёжи. Юнцы какие-то мрачные, матерятся и сплёвывают. Хватаю свою морковку, выскакиваю из машины и прямо на них, но овощ как бы пытаюсь скрыть внизу за бедром. Так, чтобы всем было видно, что я скрываю что-то ужасное.

       - Что тут!? – кричу я как можно более хрипло, и напираю на них левым боком с выставленной немного вперёд левой рукой, как бы готовясь схватить кого-нибудь и вонзить ему заточку в живот. В роль вошёл с головою, ни на секунду не сомневаюсь, что у меня именно заточка, а не что-нибудь другое. Даже сам себя со стороны как-то побаиваюсь и не знаю, что ожидать от такого отпетого и немного крэйзанутого типа. Молодёжь безмолвно расступается: 
       - Мы чё, мы ничё, он сам того.
       Подхожу к окну водителя. Сидит старый кивийский вешалка в очках, аж песок с этого одуванчика осыпается. Спрашиваю:
       - Что стряслось? Вы целы?
       - Цел-то цел, да мне два доллара недоплатили, дали всего двадцатку, а вон, смотрите, на счётчике двадцать два.
       - Вы что, всего лишь недоплатили этому идиоту? – гневно спрашиваю я у ребят. - А почему в морду не дали? Он же сообщил, что на него нападение! Почему не напали!? Я тебя, рыжий, спрашиваю! – и придвигаюсь вплотную к большому рыжему парню. Тот растерялся:
       - Да мы ничё, мы на скидку расчитывали, у нас только двадцатка была.
       - Чё ты мямлишь, – говорю, видя его опасливый взгляд на мою заточку, – почему ты ему в морду не дал!? 
       - Вы что, русский? – подскочил ко мне кучерявый.
       - А как ты догадался?
       - Только русские ведут себя так, вы крутые. Мы с Максом в колледже вместе учились. Он так же себя вёл, один к одному. У него папа - мафия. Он ночью мог запросто с тремя бутылками водки по водосточной трубе к нам в окно влезть, внизу-то общага заперта. Классный парень. Без него скучно, жалко, что выгнали.
       - За что? 
       - Кто-то толкнул его в баре, возникла ссора, тот, кто толкнул был с друзьями. Тогда Максим выхватил пистолет и наставил парню в лицо. Пистолет был ненастоящий, но человек всё равно испугался и просил оставить его в живых. Макс оставил, а его всё равно выгнали. У нас так вести себя не принято. Вы кого-нибудь убили в России?
       - Стал бы я иначе среди вас ошиваться, – ответил я с ухмылкой киношного злодея, похлопал их по плечам и сел в машину. Не так-то легко выйти из роли, если в неё уже вклинился.
       На следующий день меня вызвала Кэтти Сюэр, наш офицер по жалобам:
       - Андрей, на вас очень жалуются! Водитель говорит, что вызвал вас помочь, а вы перешли на сторону напавших на него хулиганов и даже подбивали их его побить.
       - Но они отказались, – говорю я и рассказываю, как было, причём в в лицах.
Кэтти сначала сохраняет серъёзность, потом прыскает и вскоре хохочет, утирая глаза платком:
       - Какой вы артист! А можно я позову Джулию, мою подругу, и вы нам опять расскажете? 
Джулия Гэйн - это вам не хвост собачий. Она мама всех таксистов в городе. Их с мужем компания принимает все экзамены и выдаёт все лицензии и водителям, и машинам. Джулия маленькая, улыбчивая и очень живая. Через пять минут они обе хохочут в голос:
       - Нет, вы наше сокровище, – говорит Кэтти, – мы вас будем хранить. А этому дураку я скажу, чтобы больше не жал на кнопку, пока не напали реально. Работайте, в случае чего , мы вас прикроем, и обязательно появляйтесь со своими рассказами. И не торопитесь, ради бога, на эти их вызовы, вдруг, действительно, нападут. Таксистов много, а вы один, кто же будет нас развлекать? 
       Я был в отличном настроении, так как нашёл себе пусть и небольшую, зато влиятельную аудиторию, а это решительно облегчает жизнь. Ибо глас вопиющего в пустыне не только безрадостен, но и бесполезен.

-19 –


Больше всего таксисту мешают мысли. Повезло, если вы тупой. А если нет? Будут проблемы. Мыслей у меня много. Иногда и со Львом Толстым обмениваюсь. Возмёшь, к примеру, в аэропорту пассажира, спросишь, куда ехать, и погрузишься во все тяжкие. Говоришь Льву Толстому:
       - Вроде с виду неглупый старик, а вздорные вещи говорите, может Софья Андреевна вас и не зря критикует. Как можно идти против техничекого прогресса? Аэропланы ему не нравятся. А вы попробуйте к нам в Новую Зеландию на пароходе плыть. Замаетесь пару месяцев по морю болтаться, коньки отбросите. А на самолёте к нам старички целёхонькими прибывают.
       Но Толстой не унимается, мол люди с аэропланов бомбы начнут на головы сбрасывать и всё такое, и продолжает внаглую идеализировать крестьянский быт. Упёртый такой - ты ему своё, а он тебе своё, ты ему своё, а он тебе своё. Пытаюсь его урезонить, и тут, как гром среди ясного неба, голос пассажира:
       - Куда вы меня везёте?!
       Смотрю по сторонам, мать его, думаю, и правда, куда?
        - Э-э-э, – говорю, – сейчас, сейчас. – Э-э-э, – говорю, а сам секу по сторонам, чтобы увидеть табличку с названием улицы, не понимая вообще, куда я попал. Одно хорошо: если я задумываюсь, то всегда везу пассажира либо по предыдущему маршруту, либо к себе домой. Я всегда так действую на автомате. Главное сейчас - понять, куда из этих двух мест я его доставляю. Ага, выезжаем на Айдрис-стрит, значит, по прошлому маршруту:
       - Мы едем... – говорю - мы едем... - с ужасом понимая, что в упор не помню, что он мне сказал в аэропорту.
       - Я ж вам сразу сказал - в Папануи. 
       - Ну поехали туда, – я никогда не спорю с пассажирами, - извините, говорю, задумался, тут по жизни проблемы возникли.

       - Какие? - спрашивает; люди здесь любопытны, как дети, и если вовремя переключить их внимание, то простят вам многое.
       - Да я тут, понимаете, арию для своего мьюзикла про таксистов написал, да не знаю, понятно это будет местной публике или нет.

       - Про такистов? Интересно бы послушать! Вы можете напеть? 
       - Элементарно, – я врубаю аранжировку и исполняю от и до.
       - Отлично, здорово, это вы сами написали?
       - Ну а кто? 
       - Очень остроумно, такое чувство юмора, нет, я все слова понял.
       Подъехали к его дому.
        - Вообще-то, у меня обычно больше двадцати не набивает, – говорит пассажир, увидев на счётчике двадцать семь, – но я дам вам тридцать, чтобы проще было закончить свой мьюзикл. Всё равно за такси компания платит. 
       Я не возражаю. На обратном пути в аэропорт веселюсь и напеваю: "Нам песня строить и жить помогает". Ведь мы мечтаем построить новый, хороший дом. Так почему не совместить приятное с полезным? А новозеландцы? Они просто очаровательны.

-21 -

Русский человек не может без воображения. Особенно когда выпивши. Кто превращается в героя любимого кинофильма, кто в видного политического деятеля, кто прыгает с балкона и ломает себе позвоночник. Я себя за Черчилля принимал. А один наш знакомый уже после ста пятидесяти грамм вставал на колени и просил прощения у окружающих.
       - За что же? – удивлялись они, зная его как человека порядочного, непьющего, хорошего семьянина и прекрасного руководителя среднего звена.
       - Люди, знайте, я у Гитлера служил охранником в Волчьем Логове в Альпах и выполнял его людоедские приказы. Люди, простите меня!
       - В каких Альпах, Саша, ты ж пионером во время войны металлолом по посёлку собирал, да воду возил нa фабрику, чё ли не помнишь?
       - Служил, я, люди, у Гитлера служил, ослушаться приказов его боялся. Простите меня! - и смех и грех, короче. 
       У новозеландцев такого не бывает. Никогда ничего не выдумают. Как бы ни были пьяны, а мыслью не возносятся. Что-то мешает. Якорь вбит, видно, крепко – отшвартоваться не получается. Не скакуны у них мысли, не скакуны.
       Вот посадил ихнюю пару в такси. Лет по сорок-сорок пять. Выпимши порядком, аж икают. Мужик играл за команду своей компании, а она болела. К регби здесь относятся нешуточно. Сорокалетние отцы семейств месят друг друга, только хруст идёт и из ноздрей кровь на траву брызжет. Жёны и подруги стоят вокруг поля и поддерживают:
       - Питер, не тормози, давай, сшибай его!
       - Врежь ему, Юл, хорошенько, а то ишь, разбежался! 
       Пассажир крупный попался и по размерам, и по должности. По обращению с ним команды стало понятно, что он - босс компании или отдела. Развалился на сиденьи, видно, что набегался. 
       Зафилософствовал:
       - Ты видела, я стоял на левом фланге, готовый к рывку. Почему этот Джон не дал мне мяч? Я шокирован. Ты видела? 
       - Да, Калеб, да, он должен был немедленно отпасовать тебе мяч.
       - Смотри, он стоит в центре, а я слева,  уже разбегаться начал, так чего же он ждал? Чтобы я в офсайд забежал? Почему, почему этот долбанный Джон не кинул мне мяч? 
       - Меня это тоже возмутило. Он обязан был дать тебе пас!
       - Тебя возмутило... А я стоял на левом краю и стал разбегаться, рассчитывая, что Джон кинет мне мяч на ход. Я бы точно прорвался. Почему он этого не сделал?
       - Да, милый, да, он неправ.
       - Неправ? Так дело в том, что он стоял в центре, а я уже разбегался по краю. Почему этот идиот не дал мне пас!? – всё более распалялся мужчина.
       Я вёз их домой минут 20 и всё это время наслаждался этим замечательным диалогом с небольшими вариациями. Жванецкий с его раками отдыхали. 
       Наконец, мы приехали, пара расплатилась и пошла через сад к дому. И тут, женщина вдруг, охнула, шлёпнула себя по голове и воскликнула:
       - Я поняла! 
       - Что поняла?
       - Я поняла, почему Джон не дал тебе пас!
       - И почему? 
       - Он тебя не заметил! 
       - Ты думаешь? – спросил пассажир с каким-то растерянным выраженем – Может, и вправду? 
       Я сел в машину и там уже нахохотался в открытую. А некоторые считают, что возить пьяных утомительно.

-22-

       Ещё одно огромное различие между Россией и Новой Зеландии - в многодетности семей. Новозеландских, конечно. Сам я был из многодетной семьи, нас четверо. Я, понятно, младший. В нашем классе не было никого, кто из семьи, где больше двух детей. То же и в институтской группе, ну один такой ещё, может был. Здесь же мы знаем много семей с десятью, тринадцатью и одну даже с девятнадцатью детьми. И это ещё не маори, а обыкновенные потомки выходцев с туманного Альбиона. Жена работает  в университете с женщиной из "наименее детной" семьи, у неё всего 9 братьев и сестёр.                  Завтра эта женщина идёт на юбилей к своему дедушке, ему 90. У этого дедушки ещё масса детей. То есть, говорит, толпа будет такая, что просто убиться, и это надо пережить. Имён всех, она, понятно не знает. Нет таких интеллектуальных возможностей. Почти все дети получили университетское образование. Дом, говорит, состоял из кроватей в два этажа. Бэби-бум тут случился в 40-х-50-х гигантский, чего совершенно не было в СССР. И это при том, что здесь медаль и звание матери-героини не давали. А если бы давали? У белых это всё больше на почве католицизма. Но и остальные отставали не слишком. Ну, не по десять, но по три-пять - совсем обычное дело. Теперь, конечно, не то, поэтому нам и дали въехать, но всё равно здесь - самая высокая рождаемость из всех развитых стран, более двух детей на одну даму.

       Всё это повлияло, конечно, на местный менталитет. Дальних родственников столько, что все ко всем относятся, как к родне, так как уже и не поймёшь, кто кем кому приходится.

       Поэтому даже в отношении к таксистам есть элемент заботы. Выйдут и непременно скажут: "Береги себя, парень", как будто им неодинаково. Приходится беречь. Я всегда, к примеру, на красный свет останавливаюсь, очень помогает, кстати, вот попробуйте. Хотя, по началу проскакивал. Заговоришься с пассажиром, и того. "Ой, а вы на красный проехали!" - говорит пассажирка. "Да? - удивляюсь. - Со мной это нечасто". "Берегите себя, - говорит, когда выходит, - обращайте внимание на свет". Вот я и стал. И вам советую. Потому что аварии здесь - единственная серъёзная опасность. А о землетрясениях и цунами лучше и не думать.

-23 –

       - Дин, у меня идея! –
       - Скорее прыгай в машину "бразер", не стой под дождём, – мы опять с Дином ждём в аэропорту ночные рейсы.
       - Дино, хочешь, чтобы тебя услышали в России?
       - А сколько там народу? 
       - Сто сорок миллионов! 
       - А у нас?
       - Четыре с половиной. 
       - То есть в России больше?
       - В 30 раз! 
       - Je-e-e-! 
       - Да там в одной Москве в три раза больше людей, чем во всей Новой Зеландии.
       - Ты не шутишь? 
       - Нет.
       - А в Москве есть большие дома? Ну, как у нас в Крайстчёрче в центре?
       - Ты чё, Дин, да там такие небоскрёбы, что голову поднимать бесполезно, надо на спину лечь, чтобы последний этаж увидеть.
       - Что выше здания "Прайс Вота Хаус"? 
       - Гораздо, как десять таких зданий.
       - Je-e-e-! Так это ж больше, чем в Австралии! – Дин не может придти в себя от удивления. Он открывает окно и кричит соседу: 
       - Эй, Крисси, проснись, тут мне Андрей такое сказал!
       - Что он тебе сказал?
       - Что в Москве есть дома больше нашего аэропорта и в ней живёт народу в три раза больше, чем во всей Новой Зеландии.
       - А ты не знал? 
       - Нет, мне говорили, что там живут бедно, я думал, там везде деревянные избы, как в докторе Живаго.
       - Ты чё, Дин, в России очень большие дома, у нас по сравнении с ними деревня, – говорит Крис – у меня дядя был во Владивостоке, он рассказывал.
       - Там сто миллионов народу, я скоро буду петь для них на русском, Андрей говорит меня сам Путин услышит! 
       - А как он поймёт, о чём ты поёшь?
       - Так Андрей меня же русскому научит, я уже немного знаю, – поворачивается ко мне, – Хау то сэй, ю а фул? – я ему сказал. Радостный Дин тут же поворачивается к Крису:
       - Крис, ти дурак! Вот видишь, Крисси, я уже по-русски умею разговаривать.
       И Дин с моей помощью начал учить текст. С его идеальным слухом дело шло стремительно. Он выучил не только саму песню, но ещё много полезных выражений. Дело в том, что все русские таксисты города сконцентрировались именно в его компании "Киви Кэбс", так как там была самая низкая арендная плата и требования к машинам, а кроме того, Дин никогда ни к кому не придирался, так как жил только своими песнями.
       - Валэрий, ти жив ещё? Странно... – кричит Дин из окошка моему другу Валере, с которым мы учились в одной группе УПИ да так, что у Валеры лицо перекосило, он зашёл ко мне с другой сторны и спросил на ухо:
       - Он что, русский знает? А то мы такое иногда про него говорим...
       - Так-то вот, не распускайте язык, – отвечаю.
       - Ви кто будэте, та-авариш? – со сталинским акцентом, подхваченным от меня, залепил тут же Дин моему приятелю.
       - Ничего себе! – оторопел подоспевший Игорь.
       - Бапки, касёл, гони, бапки! – крикнул ему Дин из окошка. – Дафай, дафай бапки! – у меня никогда не было столь способного ученика. Дин делал потрясающие успехи, и через неделю мы записали песню. Самое трудное было научить его произносить «в сердце» Вместо этого он пел «в средце»:
       - О, этот чёртов русский, язык сломаешь, – жаловался он, но одолел.
       Кроме того, я перевёл для Дина жаргон русских бизнесменов на английский, и он моментально внедрил его в среду маорийских таксистов:
       - Крис, а ю стилл элайв, мэйт? Стрэндж... –
       - Энд ю, Дин, элайв? Вери, вери стрэндж! – и я чувствовал себя настоящим миссоинером русской культуры, вторым Миклухой Маклаем, приобщающим к великому и могучему аборигенов отдалённых стран. Внедрить русицизмы в английский язык всё же не каждому удавалось, особенно вместе с интонацией, мимикой и жестами.
       Через месяц появился и клип нашей песни, которую я назвал «Отчий Дом», однако с самим видео связана совершенно удивительная история, которую я расскажу вам позже.

 

                                                                                               (окончание в следующем номере)