Андрей Фролов  повесть                                                                             

Записки новозеландского таксиста

                                                                      (Продолжение, начало в предыдущем номере) 

 

 

24. Дин страшно любопытен:
- Андрей, это правда, что Сталин убил русских больше, чем Гитлер?
- Нет, неправда. Он убил столько же или даже чуточку меньше.
- А зачем он это сделал? Мы-то хоть своих ели.
- Ну понимаешь... Э-э-м... Как тебе сказать... Мы просто хотели лучшей жизни. Чтобы всем было хорошо и чтобы было справедливо. Чтобы не было эксплуатации человека человеком.
- Это, что ли, как я эксплуатирую Валеру, Игоря, Серёжу и Наташу?
- Ну да, вроде того.
- Но им же лучше от этой эксплуатации, я беру с них меньше, чем другие компании. И что, меня всё равно убили б?
- Да нет, убили официально всего около миллиона, то есть по приговорам...
- Всего!? Это же целый Окленд!
- Не преувеличивай, в Окленде уже полтора миллиона. Вот так всегда преувеличивают, а потом весь мир ужасается. Я тебе говорю, не больше миллиона расстреляли. Ещё, правда, миллионов десять преждевременно умерли в лагерях по разным причинам, от голода там, холода, болезней, избиений, собаки конвойные порвали или там внутрилагерные расстрелы за побег или за другие виды экстремистского поведения против начальства.
- А меня могли бы посадить в лагерь?
- А почему нет? Ты эксплуататор, а ещё и пошутить любишь, за шутки многие сели.
- Что, человека могли посадить и за шутку?
- Легко, десять лет обычно давали, детский срок назывался, самое лёгкое наказание.
- Джи-и-и! Эй, Крис, слушай, Андрей говорит, у них там на 10 лет в концлагерь за шутки сажали!
- Тебя бы точно, Дин, посадили, и ты бы был не такой толстый. В бассейн ходить не надо было бы, – кричит в ответ Крис (они вместе с Дином ходили в бассейн в группу для людей с лишним весом).
- Я был бы худой, скинни, – и Дин заразительно хохочет на всю стоянку, – но я всё равно не хочу в лагерь. Путсь лучше я буду толстый. А за песни могли посадить?
- За песни - в первую очередь.
- А за какие?
- После смерти Ленина по всей стране моментально распространилась частушка:
Ленин умер, Троцкий рад
И уехал в Петроград
Там купил себе свечу
Вставить в попу Ильичу.
Ты гори, гори, свеча
Ярко в попе Ильича
И, хотя я перевёл её на английский, Дин стал хохотать так заливисто и звонко, что сбежались все окрестные таксисты:
- Дино, ты над чем умираешь!? Скажи нам, мы тоже поржать хотим –
- Ой, умираю, ой потеха. Андрей меня уморил. Вы Ленина знаете? Такой чувак с бородкой в России был?
- Ну знаем, конечно, они на него ещё все молились, всюду памятники его торчали, по телику показывали, - говорят новозеландцы.
- А Троцкого?
- Знаем, фильм же был знаменитый, как его Сталин в Мексике убил.
- Так вот, после смерти Ленина у них появилась частушка:
Lenin died, Trotskiy's glad
And he flew to Petrograd
Bought the candle, went back to us
To place into Lenin’s ass
И вся стоянка вслед за Дином захохотала в ночи так, что даже сотрудники Аэропорта, краснеющие в своих тужурках вдали, повернулись и кто-то из них крикнул:
- А ю вел, мэйтс!?
- Ой, не могу! – хохотал, вытирая слёзы Дин. – А там ещё в конце! – и он сквозь слёзы всё таки пропел:
Candle give great light to us
From its place in Lenin’s ass
Новый взрыв хохота порвал новозеладскую ночь. Я был счастлив, настоящая русская культура наконец-то начала растекаться по бескрайней кентерберийской равнине. Я чувствовал себя культурным послом. А то просто забодали новозеландцев своим Лебединым Озером и Щелкунчиком. Что СССР, что Россия. Как будто за двести лет ничего другого придумать не могли. Из года в год этот Большой театр и его дурацкая реклама: «Лебединое Озеро» или Щелкунчик» Спроси любого новозеландца о России и сразу ответит: борсч, Лебединое Озеро и Щелкунчик. Ни один таксист, понятно, на эти перлы ни при какой погоде не ходит. Ну разве что в детстве их родители по разу сводили. 
Повезло им, что я понаехал. А то так бы и думали, что в России кроме этих долбанных Лебединых Озер и Щелкунчиков вообще никакой культуры нету.

-25 –

 - Русская культура это класс! – восхищается Дин. – Особенно эта песня про Ленина и свечу. Но, знаешь кто мне всё-таки больше всех у вас нравится? Иван Ребров! Иф ай вё а рич мэн, та-та-та... – и Дин напевает, пританцовывая сидя в машине. Вся машина трясётся и пританцовывает в унисон с ним.
- Я давно поражаюсь, какие вы, русские, умные. Вон, Валэрий книгу читает. Только минута прошла, другая, он уже, раз, страницу перелистывает. Как можно так быстро читать? К вечеру, смотрю, уже в середине читает. А через три дня у него в руках уже новая книга. Поразительно! Я за всю жизнь ещё ни одной страницы не перевернул, так на первой и застревал, сколько читать не пытался. А ты, Андрей, умеешь читать, чтобы страницы перелистывать?
- Умею.
- Прямо, как Валэрий!?
- Да.
- Офонареть! Я всегда таким людям завидовал. Мой отец так мечтал, чтобы я хорошо учился. Но я учился скверно. Пяти классов, и тех не закончил. Мой отец был лучшим учеником в школе в его время. Отличником. А я этого терпеть не мог. Эти чёртовы буквы мне не давались, они так и прыгали перед глазами. Тебя отец любил?
- Да. Я был четвёртым, последним ребёнком в семье. Отца тогда как раз уволили со службы. И он возился со мной. Мама целый год была единственным работником в семье, пока отца никуда не брали. Я был его любимым ребёнком.
- Ха-ха-ха, значит мы оба с тобой бэби оф зе фэмили, я ведь тоже был четвёртым и последним, самым любимым ребёнком! А я думаю, почему мы так друг на друга похожи? Я имею ввиду по натуре. А так ты гораздо худее, конечно. Ты скинни, ты бьютифал, а я фэт, но это ничего, я себе всё равно больше всех нравлюсь, ха-ха-ха-ха! А ты огорчал своего отца?
- Ещё как, Дин!
- Не говори. Никогда не забуду, как папа получил мой табель за 4-ый класс. Он работал на участке, когда этот идиот, почтальон, подкатил на своём дурацком велосипеде. Я издали не сразу понял, что произошло. Вижу, отец распечатал конверт, сел у ручья и смотрит какую-то бумажку. Я никогда не видел его таким убитым. Думал, кто-то из родственников умер. Оказалось хуже – он получил табель моей успеваемости, вернее, неуспеваемости за год. Он даже сказать ничего не смог, когда я подошёл, не зная, что у него в руках. Настолько он был расстроен. Отец долго смотрел в табель, и видно было, что ещё и ещё пытается найти хоть одну удовлетворительную оценку. Но это было бесполезно. Исключением был только высший балл по физкультуре из-за моей прекрасной игры в регби. 
- Ты хорошо играл в регби?
- Я был лучшим игроком школы и капитаном команды, и меня отобрали тренироваться в Академию Алл Блэкс в Роторуа. Никто не сомневался, что я стану суперзвездой, такой я был быстрый и сильный. На день рождения родители подарили мне первые в жизни настоящие бутсы. Это было моей мечтой. Но всё опять убил этот проклятый почтальон.
- Опять оценками?
- Нет, гораздо хуже. Не смотря на табель, я в свой день рождения был на седьмом небе от счастья – теперь я буду играть за детей Алл Блэкс! Плевать мне на этих яйцеголовых отличников из нашего класса. Какими бы умными они ни были, все девчонки именно моё имя выкрикивали на матчах по регби. А важнее этих матчей в то время для подростоков ничего не было. Ведь тогда, Андрей, в Новой Зеландии не было даже и телевидения. Регби было нашим главным времяпрепровождением, развлечением и религией. И всё шло отлично, если бы не этот проклятый почтальон. Я до сих пор с ужасом вспоминаю его сгорбленную чёрную фигуру на велосипеде.
- Но чем он мог ещё тебя напугать после табеля?
- На этот раз он привёз приговор. Это были мои анализы крови из больницы. Подтвердился полиоэмилит, который у меня заподозрили после того, как тренер заметил моё прихрамывание. Так я стал инвалидом. Меня тут же отчислили из регбийной Академии и отстранили от турне в Окленде, о котором я столько мечтал. Заниматься спортом мне запретили, нужно было максимально уменьшить нагрузку на шейки бедра. Отец купил мне великолепную лошадь, и я начал ездить верхом. Какое было удовольствие скакать по горам в окрестностях Роторуа и смотреть с вершин на наши озёра и гейзеры. Это смирило меня с судьбой. Но к 16-ти годам я стал слишком тяжёлым, и отец подарил мне Ролс-Ройс.
- Твой отец был настолько богат?
- Нет, но он был зажиточный фермер. И это не был новый Ролс-Ройс. В те годы этой марки машин в Новой Зеландии было навалом, перед войной их вовсю меняли с Англией на нашу шерсть и масло.
- Как фермер? Ты же говорил, что твой отец был знаменитым певцом.
- В этом нет противоречия. Просто за пение тогда не платили. К тому же, он пел только с тёткой, когда она его просила. Тётя была по-настоящему великой певицей, но она не умела водить машину, и к тому же ей нужен был помошник и грузчик, а отец был её двоюродным братом и очень хорошим парнем. Вот они вместе и разъезжали. А чтобы ему не скучать в одиночестве, она его брала с собой на сцену, где он и подпевал вторым голосом. Даже в нашей семье он не считался лучшим певцом, зато он был бесспорно самым лучшим и самым надёжным парнем. Это я тебе, между нами, как другу говорю. Теперь ведь мой отец считается одним из лучших певцов за всю историю Новой Зеландии. Это большое имя. 
- Он научил тебя петь?
- Что ты. Я никогда не слышал, чтобы он пел. Он научил меня строить ограждения для скота и многим другим полезным вещам. Он часто нанимался делать эту работу для других и всегда брал меня с собой, когда я был ещё совсем маленьким. Мы вместе ехали в горы верхом на лошади, и, если было холодно, я сидел под его плащом, и мне было очень тепло. Отец вкапывал столбы, натягивал проволоку, а я пытался ему помогать, я очень любил ему помогать. Он был бесконечно терпелив. Под конец я начинал капризничать и кричать, что мне надоели эти его дурацкие столбы, что я хочу домой и не хочу больше с ним ездить в горы. Тогда он ничего не говорил, а давал мне что-то вкусное, и я замолкал. Отец не хотел, чтобы я стал певцом. Он не считал это достойной профессией. Он мечтал, чтобы я выучился и стал инженером или врачом. Но у меня не было столько мозгов. К тому же лет с 12-ти я стал фанатом Элвиса Пресли, и целыми днями крутился и пел перед зеркалом, изображая его самого. Кроме Элвиса и регби меня ничего не интересовало, только ещё катание на лошади или езда на моём Ролс-Ройсе.
- У вас была своя земля?
- У нас и сейчас она есть. Когда-нибудь я обязательно свожу тебя в Факаревареву, на мою землю, и ты увидишь ее собственными глазами. Мы поедем туда на гастроли. Ты не веришь? Это оттого, что просто не понимаешь, с кем связался, и насколько велик Дин Варетини. В этой стране никто не поёт лучше меня, разве что леди Киритиканова и Джон Роллз. Так что мы с тобой обязательно поедем. Но зачем нам на это тратить свои деньги? Мы лучше поедем туда с тобой на гастроли. Увидишь, обязательно найдутся какие-нибудь идиоты, которые заплатят за нашу поездку. И ты поймёшь, сколько земли у Дина Варетини! Мы продали больше половины, но там у нас всё ещё пять гектаров и наш фамильный дом. Мы их никогда не продадим. Сейчас там живёт одна из моих сестёр и семья её дочки. Но это наша общая территория. Она не продаётся. Каждый из нас имеет право приехать туда, построить дом и жить сколько захочет. Ты умеешь писать толстые книги? 
- Я написал одну про эмиграцию в вашу страну.
- Здорово! Как я тебе завидую. Ты умеешь писать толстые книги, а я не умею их даже читать. Но напиши ещё одну.
- О чём? –
- Обо мне. Вот увидишь, ты сделаешь на этом деньги. Знаешь, как её назвать?

- Нет.

- Назови её «Сын Аотеароа», сделай это для меня, ты ведь не хочешь, чтоб я умер?
- Нет, конечно, с кем тогда я буду хохотать всю ночь на стоянке?
- Если напишешь, я не умру, а вечно буду жить на страницах твоей книги, и ты сам рядом со мной. Как эти два американских мальчишки. Ведь сто лет прошло, а они живут. Напиши такую же.
- Но это сложно, таких книг в мире раз-два и обчёлся.
- А ты возьми, да и напиши третью. Пусть будет три. Где две, там и три. Обещай мне. Если бы я умел, я б запросто написал, но этот чёртов спеллинг, о, как я его ненавижу. К тому же я умею писать только печатными буквами на бумаге. Это медленно. А ты вон как умеешь по клавишам стучать, клик-клик. Обещай же. И ты от меня услышишь такие истории, о которых и не подозреваешь. Никто почти не подозревает. Мало кто знает, кто я есть на самом деле. Все ведь думают, что я Дин Варетини. А на самом деле я ни то, ни другое.
- Ничего себе, - удивился я, - хорошо, я попробую. Но, если ты не Дин Варетини, то кто? - и я красноречиво посмотрел на его таксисткую карточку с фотографией, где над его улыбающимся лицом было крупными буквами чёрным по-белому было написано: ДИН ВАРЕТИНИ.
- Ты хотя бы всегда был мальчиком? - не без опаски спросил я его.

-26-
С английским у нас поначалу были проблемы. Мой приятель, Саня Конягин, попросил помочь устроить его дочку в школу:
- Ты всё-таки, Андрюха, в английской школе учился, хоть и хреново. А я, конечно, хоть стажировался в Принстоне год, но уже язык подзабыл, при Горбачёве ещё ж было, –
Саня был среднего роста, коренастый энергичный парень с живыми голубыми глазами. Как почти все бывшие партийцы, он носил теперь на груди крест на массивной золотой цепи, блестевшей из-под курчавых завитков под расстёгнутым воротом светлой, новенькой рубашки. Мы приехали в школу и пришли к директрисе. Перед входом в кабинет Саня сказал:
- Андрюха, я начну, что смогу, сам, а нет - ты поможешь.
Подошли к директрисе:
- Ай вонт май дота ин ё скул, – уверенно начал Саня.
- Вот из ё нэйм? – спросила, дружелюбно улыбнувшись, директриса.
- Ноу найм, ноу найм! – неожиданно запаниковал столь успешно начавший Саня, – Андрюха, скажи ей, что я не по найму работаю, я профессор, я профессор!

Саня обожал почему-то называть себя профессором. Он, будучи доцентом, работал какое-то время на профессорской должности. В той полукриминальной среде, в которой мы с ним последнее время вращались, это действительно производило впечатление. 
Директрисса удивилсь:
- Хиз нэйм из Професса?
- Нет, говорю, Профессор это его никнэйм, а зовут его Алекс.
- Что ты ей там сказал?
- Что Профессор - это твоя кликуха, а зовут тебя Саня.
- А ты сказал ей, что я не по найму работаю? Скажи, что я солидный человек, что у меня собственный бизнес, – почему-то распушал хвост Конягин.
- Саня, при чём тут найм, она про твой нэйм спрашивала, плевать ей, где ты там работал.
Когда мы всё уже разрулили и дочку зачислили, Саня сам поражался:
- Чё-то просто заклинило. Я же прекрасно знаю, что такое вот из ё нэйм, я же год в Америке прожил. Чё-то в башку стукнуло, и всё.
У меня самого, правда, получилось ещё круче, мог бы и в полицию угодить. 
Нам нужно было поскорее дать знать родным, что мы прилетели и всё у нас окей. А в Екатеринбурге, рядом с их домом, был офис знакомых, с факсом, через который и договаривались держать связь. Вот на другой день по прибытию в Крайстчёрч я и пошёл его покупать факс. Зашёл в Носландс молл, тогда он был не так велик, как сегодня, но всё равно, после Екатеринбурга середины 90-х казался огромным.
Нашёл магазин электроники. Я ещё чуть стеснялся своего языка, не будучи уверенным, поймут меня или нет. Подошёл в упор к молоденькой продавщице и говорю негромко так, чуть стесняясь:
- Ай вонт факс, факс!
Она почему-то делает два шага назад, краснеет:
- Что-что!? – спрашивает недоуменно.
- Ну, факс, факс! – говорю я и, чтобы ей было понятнее, делаю жест, как бы вытягиваю бумагу к себе обеими руками.
Она поворачивается и бежит от меня за стойку. Я за ней:
- Ай вонт факс, факс! – с аффектацией на ф, чтобы до неё, наконец, дошло, потому что уже замечал, что они иногда мой первый звук не схватывают. Но продавщица какая-то безнадёжно тупая попалась. Почему-то испуганно кричит:
- Джон, Джон, хелп ми, хелп!
Тут же между нами встаёт здоровеннй амбал:
- Вот ю вонт сё? – спрашивает он довольно агрессивно. И тут я вижу на полке коробку, на которой написано Fax-Machine. Я тыкаю на неё и говорю:
- Ай вонт факс, факс! 

- О, – почему-то сразу смягчаясь, говорит он, – ю вонт фэкс мащин? – и с улыбкой продавщице. – Донт варри, Сю, сел хим фэкс-мащин плиз.
- Вот зе диффиренс? – удивляюсь – Факс, фэкс, я же почти так и говорил.
- О, это большая дифференс, сэр! – говорит Джон, а Сю стоит и хихикает.
- Вы должно быть только приехали, сэр? – спрашивает Джон.
- А что, заметно?
- Очень –
Чёрт, думаю, с этим английским придётся ещё повозиться.

-27 –


Саня Конягин был человек с воображением. Трудно было найти ситуацию, из которой он бы не нашёл выход. Гоним раз по Екатеринбургу, как всегда в мыле, всё дела какие-то, разруливания. За год до эмиграции.
- Отлить хочешь? - спрашивает Саня.
- Конечно, после пива-то. Да где, ничего в городе нету. 
- Сейчас устроим. Вон же райотдел милиции.
- Да кто нас туда пустит?
- Не волнуйся, Андрюха, со мной не пропадёшь.
Здание солидное, с колоннами. Заскакиваем. Охранник с пистолетом в кобуре со строгим лицом.
- Ты чё сидишь тут, блин! - кричит на него сходу Саня.
- Что!? - угрожающе привстаёт охраннник.
- Щас будет тебе что - семь трупов за углом, б..., а он тут чтокает, где начальство!? Начальство где, я спрашиваю!?
- Они на месте, а что случилось? - охранник говорит уже растерянно.
- Пять машин столкнулось на Декбаристов- Белинского, кровище на весь перекрёсток, а ни скорых, ни милиции. Ты сиди здесь, никуда не уходи, - говорит Саня охраннику (как будто тот куда-то собирался) - мы к начальнику, - охранник хлопает глазами, и мы несёмся на второй этаж.
Через пару минут бежим обратно счастливые. Охраник мечется внизу, звонит куда-то.
- Ты чё, б..., дёргаешься? - спрашивает его Саня.
- Да у меня зять с дочкой должен как раз там проезжать был, она на 7-м месяце, дозвониться не могу, не берут трубку.
- На какой машине?
- Жигули, копейка.
- Жигулей там не было, одни иномарки.
- Вы точно знаете?
- Точно.
- Ох, спасибо вам большое! Как гора с плеч!
- Не мне, Родине спасибо, она такого орла, как ты, вырастила. Служи России! - и мы с Саней помчались на выход.
- Удалось вам к начальнику зайти? - крикнул водогонку участливо охранник.
- Удалось, всё нормально, не беспокойся, приятель, - крикнул Конягин, - машины уже вышли. Ты, главное, вход стереги, не теряй бдительности, сам знаешь, времена какие!
- Ну ты даёшь, Саня, - сказал я Конягину на улице, - целый спектакль разыграл из-за такого пустяка.

- Какой пустяк, Андрюха!? В почки ударит, и в ящик. Пустяк... Потому ты и весь в долгах, что интеллигентный слишком. В этой стране по-другому нельзя. Попробуй где-нибудь попросить по-хорошему. Пустят, как же. Тут только на арапа проскочишь.

-28-

 О, Лось В Очках едет! – сказал Валера.

Мы с ним сидели в машине у Дина и рассуждали о разном. Лось В Очках - это Ричард. Наши русские таксисты всех наградили кликухами, да, как верно писал Гоголь, такими, что и вовек не отлепишь. Рождение клички происходит у них буквально на выдохе, как лучшие строки у поэтов. И, родившись, кличка намертво пристает к персонажу. Познакомившись с Ричардом, который сходу наваливался на всех своей лейбористской пропагандой, прилепили ему Лося В Очках. То ли потому, что Ричард чем-то походил на российского министра Лаврова, то ли вопреки этому, но факт остаётся фактом. Ричард превратился в Лося В Очках. И это несмотря на то, что недавно он прошёл в городской совет от маленького городишки Рангиора, спутника Крайстчёрча. 
Другие нерусскоговорящие такисты тоже, конечно, не были обижены. Были тут и Склизкий, и Алкаш, и Пугачёва, и Водомерка, и Пильмень (именно пильмень) с Дюймовочкой (семейная пара), и Ангина, и Паралич, и Чёрная Вдова и многие другие, не менее образные никнэймы. Более других выделялся Чикатило. Не только из-за своего саркастически-зловещего взгляда изподлобья и совершенно лысого, со складками, черепа, но прежде всего из-за быстрой хищной манеры схватить шагающего к чужой машине пассажира за багаж и моментально втянуть в свою, захлопнуть дверь и умчать вдаль на глазах у растерянного, гостеприимно распахнувшего свою дверь перед этим пассажиром таксиста. А ведь ещё секунду назад Чикатило сидел и дремал в усталой позе, отвернувшись в другую сторону.
- Чикатило за спиной, Чикатило! – кричали русские таксисты друг другу, вовремя предупреждая товарища о страшной опасности, так как тот умел подкатываться сзади незаметно.
Сами по себе мои русские коллеги поначалу ничего не знали о Дине, хоть и регулярно стояли с ним в ночном Аэропорту. Вперые услышав его запись в моей машине, они изумились:
- Вот это голос! Это что за иностранец так классно поёт русские песни?
- Да это же Дин Варетини, ваш добрый знакомый из "Киви Кэбс"!
- Какой Дин Варетини? Не знаем никакого Дина Варетини, – удивлялись они.
- Ну как, здоровый такой, 150 кг весит и на белом Форде всегда.
- Чё-то не можем сообразить, – и тут я увидел подъезжающего к Аэропорту Дина:
- Да вот же!
- А, Ночной Отстой, Ночной Отстой! – радостно закричали мои коллеги. Так они прозвали Дина за то, что тот стоял в ночном Аэропорту задолго до прилёта международных рейсов и спал или слушал какие-то песни, да и к тому же выглядел всегда мешковато, одевая на работу всякую хрень типа чёрного рабочего комбинизона со штанами по шиколотку и резиновые сабо. 
Кстатит, мы остановились на том, что приехал Лось В Очках или Ричард. Как я и упоминал, Ричард был чем-то похож на Лаврова, только ещё в полтора раза крупнее чуть ли не во все стороны. Даже его почти бесцветные выпуклые глаза были куда габаритнее.
- Как ты, Ричард? – закричал Дин. – Мне тут Валерий загадку загадал, я так и не ответил, может, у тебя получится? Ричард очень тупой, – сказал нам всторону Дин, – ведь недаром же его выбрали в совет лейбористкой партии от Рангиоры. 
- Конечно, Дин! – крикнул Ричард – Как ты мог отгадать загадку русских, когда у тебя даже пяти классов нету. Загадывай, я то не деревенщина, полный курс школьного обучения в Лондоне прошёл. Что там за загадка, Дин?
- Ричи, вот кто такой сын твоего отца, но не ты?
- Дин, запомни, я на такие грязные инсинуации не покупаюсь, у моего отца не было побочных детей, он был порядочным человеком, членом лейбористской партии, между прочим.
- Почему побочных? – удивляется Дин. – Я ж говорю, он очень тупой, - шепчет он нам, – Ричи, а родные братья у тебя есть?
- Два, но оба в Лондоне остались.
- Обидно, – кричит Дин, – ты прав, эта загадка не про тебя! Вот был бы у тебя один брат, а не два, тогда бы подходила, - и Дин заразительно хохочет на весь Аэропорт. – Ой, не могу, ой, не могу, ой, Ричи, наместник Фил Гофа по Рангиоре!
Ричард с недоумением смотрит на Дина:
- Дин, ты знаешь, смех без причины есть признак чего? 
- Не обижайся, Ричи, я просто тебе завидую, – улыбается, ухохотавшись, Дин.
- Господа русские, вы за какую партию будете голосовать на выборах? – обращается к нам Ричард не без некоторого давления в голосе.
- За националистов, понятно.
- Как вы можете за этих каналий!? Вы что, против бесплатных образования и медицины!?
- Категорически. – отвечаем мы – Мы это, Ричард, на своей шкуре проходили. Мы за платные!
- Я всегда говорил, что эти русские всё испортили, – возмущается Ричард, – вы приняли марксизм и извратили его, а теперь именно из-за вас никто не хочет социализм строить. Вы его дискредитировали!
- Да, мы такие, Ричард, – кричу ему я, – не излагай нам своих идей, а то мы их живо извратим и дискредитируем. – Дин и остальные хохочут.
- Но я не понимаю, какие у вас могут быть возражения против бесплатной медицины? – недоумевает Ричард.
- А такие, что всякие козлы будут целыми днями ползать со своими жалобами по больницам, то у них прыщ вскочит, то спина болит, то в коленках щёлкает, врачей развёдётся в пять раз больше, чем нужно, и все они вместе с этими козлами сядут нам на шею. Койкомест не будет хватать, а продолжительность жизни останется такой же или ниже. Министерство здравоохранения разрастётся в разы, и ты там будешь сидеть и контролировать бюджет, а сейчас ты водишь такси и не сидишь на нашей шее. Вот почему! 
Все хохочут, один Ричард дуется, как мышь на крупу:
- Всё равно вы, русские, всё испортили. Не надо вам было даже приступать к строительству социализма, раз не знаете, как. Сами не построили и другим не даёте!
- Не допустим государства рабочих и крестьян в Новой Зеландии, желаем от него отдохнуть! – кричит из машины Серёжа.
- Во-во, всё развалили у себя и понаехали к нам, – не унимается Лось В Очках.
- К кому это к нам!? – возмущается Дин – К нам - это ко мне, Ричард, и запомни это хорошенько. Ты - это не к нам. Ты из Лондона понаехал! Ты не можешь говорить к нам, а я могу! Но Андрей с его друзьями нравятся мне гораздо больше. Я рад, что они приехали. А знаешь, почему?  
- Откуда я знаю!? – раздражённо отвечает Ричард.
- Потому что нам нужны люди с мозгами. Пусть у меня и пяти классов нет, но зато я понимаю, у кого мозги есть, а у кого нет. Но я всё равно рад, Ричи, что тебя выбрали в городской совет. Знаешь, почему?
- Нет, – обиженно отвечает Ричард.
- Потому что я твой босс, а ты мой водитель. И хоть ты и победил на выборах, я всегда имею право проверить твой логбук и дать тебе совет вести его аккуратнее. А если ты начнёшь возражать, то я могу взять и отстранить тебя от работы. Хоть ты и победил на выборах в Рангиоре. Не это ли и есть демократия? А, Ричи? – так непринуждённо и весело, вперемешку с песнями, коротали мы ночи в Аэропорту.
Весело работать в такси. Где бы ещё я встретился с местными политиками?


-29-
Как-то Дин расфилософствовался:
- Андрей, ты умеешь спорить с женщинами?
- Не особенно. Вернее, спорить-то умею, а выспорить вряд ли.
- Вот и я тоже. Ровена такая упрямая. Всё говорит мне, на хрен ты таскаешь всюду с собой этого Андрея, у него же голоса нет. А я отвечаю, Ровена, ты глупая, если бы у него был голос, я никогда бы не взял его в своё шоу, как и никого другого. Голос должен быть только у меня.
- Тогда зачем нам Андрей?
- А затем, чтобы хоть на одного из нас было приятно посмотреть людям! - Она, представляешь, как на это рассердилась: Ты хочешь сказать, что на меня людям неприятно смотреть!?
- Почему, Ровена? На тебя тоже приятно. С последнего ряда или даже с предпоследнего, если подслеповат. Ты не винововата, Ровена. Это время. Когда-то на тебя можно было посмотреть и из третьего ряда от начала.
- Но мы с ним одного возраста!
- И что, мне теперь объяснять это каждому зрителю?  
Я ухохатывался. Дин выдавал это с такими уморительными интонациями, что я букально хватался за живот. Первый раз в жизни меня ревновали к мужчине. 
- Андрей, ты не обижайся на Ровену. Она очень хорошая, но очень тупая. 
Я и не думал обижаться. Ровена, действительно, классная тётка. Она из шотландцев. Маленькая, ловкая с отличной фигуркой. Когда-то очень, должно быть, неплохо выглядела. И муж у неё классный парень, Рон. Маори с очень интеллигентным лицом. Они идеальная пара. Он штукатур, она таксистка. Правда, такси забросила, увлекшись пением после сорока пяти. Увлеклась настолько, что репетирует по пять-шесть часов в день. У неё проблемы со слухом, поэтому ей удаётся выучить только одну-две песни в год. Но Ровена не сдаётся, и Рон терпит. Она поёт с Дином в пятницу в небольшом ресторане. У них с Роном красавица дочка и спортивный мальчишка. Живут они в каком-то жутком, с точки зрения русских, скворечнике на втором этаже под самой крышей в хреновом районе. У них своя индивидуальная железная лестница на второй этаж. Страшно крутая и почти без перил. Зимой там можно запросто убиться, так как появляется наледь. Внешне очень напоминает жилище Фейгина из мьюзикла про Оливера, только крохотное. Я всегда беспокоюсь за Дина, как бы он не свалился. Всюду щели, поэтому зимой топить почти бесполезно. Но внутри всегда весело, легко и мило. Обижаться на Ровену решительно невозможно. Никогда не видел людей более и столь же безнадежно преданных искусству. Но в Новой Зеландии таких много. Они создают замечательную, незаменимую творческую атмосферу. Общаться с ними легко и приятно, даже если они немного под тебя копают. Успеха тебе, Ровена! Как-нибудь я вам про нее с Роном ещё расскажу. Рон работает в банде Дина и редко ошибается, врубая минусовки. Но если так случается, то Дин кричит: "Ты опять облажался!" Дин бывает несправедлив, когда рассердится.

-


                                                                                          (окончание в следующем номере)