Ирина Евса   стихи                                         

***

- Это - война, война, - говорит она. 

Он ей: беда, что крышу не подлатали. 

- Если убьют, ну как я тогда одна

с тремя голодными ртами?

- Это - война. Он слизывает слезу

с ее щеки. - Да все это - бабьи страхи. 

Я тебе шубу - веришь мне? - привезу

круче, чем у Натахи. 

Влипла в него всем телом и, обхватив

намертво, прикрывает с тыла.

Грузный подсолнух, черный, как негатив

утреннего светила,

медленно поворачивает башку, 

шеей треща над ними.

Он говорит ей: к первому жди снежку.

Не пустым приду, пацанов поднимем,

цацек всяких куплю тебе до хрена. 

Вон гудят уже. Отопри ворота. 

В куртку вцепилась. - Это война, война!

- Это - работа. 

***

Речь на паузы дробил. Чистил ножиком ранет.

Человеков не любил, говорил: хороших нет.

Взгляд его – брезгливо пуст – проходя меня насквозь,

упирался прямо в куст ежевики или в гроздь

изабеллы. На плече света ерзало пятно.

Наплывало время «ч», в коем честно и черно.

Там никто уже не брат никому, не свят, не прав.

Там наводит автомат на иакова исав.

Смерти беглый аудит. В раскуроченном дворе

кукла страшная сидит: муха роется в дыре

балаклавы. Шаг назад – и на линии огня

я узнаю этот взгляд – неизменно сквозь меня –

в неподвижности зрачка отразивший, как в стекле,

каплю красного жука на расколотом стволе.

                ***

Ну и что с того, что это Колька?

Вместе мяч гоняли по двору.

Расшибался в кровь. – Болит?

                                – Нисколько.

Сопли детства: мам, а я умру?

 

– Нет. И чашку долго вытирала.

– Опоздаем в школу. Ты одет?

Сперли ордена у ветерана.

Но не сдал нас. Правильный был дед.

 

Что еще? В учительской разбили

два окна, сорвав шестой урок.

До сих пор висит в моей мобиле

немудреный колькин номерок

 

Всякий раз, придурок, шел на красный, –

мол, у смерти руки коротки.

Но сейчас он каску снял напрасно

со своей отчаянной башки.

 

А заядлым был! – не переспоришь.

Подавал мне с лёта угловой.

Ты прости, но я на службе, кореш.

Плавно пальцем жму на спусковой.

***

Проводив глазами рыкнувший автозак, 

накидав предъяв тому, отфутболив эту, 

он зарыл смартфон вражды, он собрал рюкзак

и направил стопы к Тибету. 

 

И теперь сидит в простецких своих штанах,

взор вперяя детский

в точку счастья сразу в нескольких временах, 

ни одну заразу не посылая нах, 

ибо есть он монах тибетский. 

 

И покуда мы звонками из-под земли

о дружке пропавшем тщетно наводим справки, 

он глядит с высот на красные ковыли,

на лазурные горечавки, 

 

повернув ладони так, чтоб не вытекал

золотой, тягучий свет из сухого тела,

сам себе отныне Мекка и Ватикан, 

высь и бездна, творец и тема. 

 

Но толпе зевак, толкующих под горой

то о тайной мантре, то о двухчастной карме, 

виден снизу лишь заштрихованный мошкарой

контур на закопченном камне. 

Считалка

Под весенним сквознячком

навзничь – ты, а я – ничком.

Мы прикончили друг друга,

так сказать, одним щелчком.

 

- Как ты? – В норме. – Больно? – Нет.

Проживем еще сто лет.

У тебя пробита каска,

у меня – бронежилет.

 

За метелками осин –

солнца красный апельсин.

Золотыми облачками

над телами повисим.

 

Злись, не злись, а все равно

ветер нас собьет в одно.

Что замешкался, пехота?

Поспешим: уже темно.

 

Хорошо – хлебать в тепле

Щи с добавкой и.т.п.

Тишь да гладь в раю солдатском.

Часовой на КПП.

                  ***

Видно, здорово напился, убаюкивая дух,

коль не хипстера на пирсе видишь ты, а сразу двух. 

Это прям какой-то Пратчетт. Клацнув дверцами тойот,

глупый хипстер робко прячет, умный - смело достает, 

чтоб, торча в чужой палатке с гордой надписью "Надым", 

ты ловил ноздрями сладкий электронной цацки дым. 

Не впервой курить вприглядку бездоходному тебе, 

на челе сгоняя в складку мысль о классовой борьбе.

Не впервой слезой давиться пересекшему Сиваш. 

Все плывет, и все двоится: крымненаш и крымневаш. 

И маячат беспартейно - между миром и войной - 

цвета местного портвейна два светила над волной. 

Ты и сам давно раздвоен: у тебя внутри мятеж, 

перестрелка, смута, зрада, разоренная страна,

где один - Аника-воин, а другой - А ну-ка врежь,

и обоим вам не надо ни победы, ни хрена. 

Потому что в этом гуле, продолжающем расти,

ты боишься, но не пули - страшно резкость навести

на окрестность, где отсрочка от войны лишает прав,

и никчёмный одиночка видит, голову задрав, 

как меж бездною и бездной, рассекая темноту,

хипстер движется небесный с огнеметом на борту

                      ***

Смерть - в дверях. И жизнь свои принимает меры:

с рукава снимая тонкие волоски, 

внутрь себя глядит угрюмо, а там - химеры

ужаса и тоски:

то соседский Валька твой угоняет велик, 

то, посеяв нож, в подъезде ревешь ревмя, 

то поддатый отчим снова тебе не верит: 

дам - верещит - ремня!

Звук в ушах, как будто кот молоко лакает

или клацают на комоде часы. Темно. 

Ты не спятил - это жизнь тебя отвлекает, 

увлекает на дно,  

вертит щепкой в мутной, вихреобразной яме, 

холодит ступни, щекочет песком живот, 

забивает рот, обматывает слоями

околоплодных вод;

боль стерев, лишив дыхания, зренья, слуха, -

из глубин своих пузырь с пустотой внутри

наконец легко выталкивает и сухо

той, в дверях, говорит: бери.

                      ***

"Если смерти, то мгновенной..."  Хрена! Из "котла"-

с перетянутою веной, чтоб не вытекла

юшка, - выкрутив сорочку, Господу грубя, 

пьяный кореш в одиночку вынесет тебя,

чтоб очнулся ты, фартовый вытащив билет, 

шевелить рукой, которой третьи сутки нет, 

и, водя глазами, в коих - безнадега тьмы,

различать больничных коек хриплые псалмы. 

- Где ты, слева или справа топчешься? - ответь, 

с голым черепом шалава, обещала ведь!

Где коса твоя, где жало, худшая из баб?

Сука, в муках не рожала, - так добей хотя б. 

Драя пол, стуча в запарке створками окна, 

басом Шурки санитарки говорит она: 

"Мы с тобой теперя в паре. Мы теперя - дно.

Привыкай скорее, паря, целиться в судно". 

***

Что ты видишь из долготы окопа

за минуту, две? - 

огород в зеленом пуху укропа, 

в кружевной ботве;

 

пыльный плющ, которым забор оклеен, 

старой сливы ствол;

под бельем забрызганный мылом клевер, 

табуретку, стол. 

 

Засекаешь облачко над халупой, 

наблюдаешь, хмур, 

за двором, где пес, молодой и глупый, 

разгоняет кур,

 

бестолково лает, кусает щетку,

учинив разгром;

вот его и жаль, а не эту тетку, 

что бредет с ведром

 

поливать с утра огурцы и маки. 

Не успеет, не: 

ровно год, как ты без своей собаки

по ее вине.

Шествие

Если тебе велят - влево, а ты направо 

топаешь в аккурат, - 

не сомневайся, брат, это еще не слава

и не свобода, брат. 

 

Правду ори свою рэпом или былинным

слогом, но посмотри:

ты все равно в строю, непоправимо длинном,

ровного рва внутри. 

 

Вот и гадай, как лох: пафос, а может, лепет?

Прятаться или сметь?

Гиппиус или Блок? Быков или Прилепин?

Родина или смерть?

 

Вверить спешат толпу ратники и сиротки -

всяк своему божку. 

Хуже всего тому, кто семенит в середке, 

в плечи втянув башку. 

 

С кем ты, -  спеша, скользя? - мне за тебя тревожно. 

В тот ли вписался ряд? 

Притормозить нельзя. Выбраться невозможно. 

Разве что  - в небо, брат. 

                  ***

Говорит приемыш, пасынок, лишний рот:

"Ладно, я - урод, нахлебник, дурное семя, 

но сарай твой скреб и вскапывал огород, 

а когда повальный, помнишь, был недород, 

я баланду хлебал со всеми. 

 

Я слепым щеглом в твои залетал силки, 

на твоем крючке висел лупоглазым карпом.

А когда по ребрам били твои сынки,

я в ментовку на них не капал. 

 

Кто тебя тащил, когда ты была пьяна,

избавлял от вшей, от пуль заслонял спиною?

Что же ты меня выталкиваешь, страна, 

и отхаркиваешься мною?"

 

А она в ответ: "Ты воду, манкурт, вари

из другой страны, что, пасынкам потакая, 

согласится слушать все эти: "твой", "твои", 

не кривясь брезгливо. Что ты застыл? Вали,

если есть на земле такая".

                  ***

Верка ропщет, ропщет: "Надо же так суметь!

Ты за что, Господь, ему уготовил смерть?

Он же был непьющий, 

в хоре Твоем поющий, 

сроду не делал зла. 

А этого Ты козла, 

за которым три ножевых, 

оставил в живых". 

 

Надька ропщет, ропщет: "Что-то я не пойму:

Ты зачем, Господь, упек моего в тюрьму?

Нож из руки не выбил. 

Видел же, что он выпил. 

Сам, что ль, до крови лаком? 

Может, в петлю прикажешь мне?

А семерых по лавкам - 

раздать родне?"

 

Ропщет Любка: "Планов не угадать Твоих:

дал сперва двоих, потом отобрал двоих.

Один - смирный, смурной. 

Другой - шальной, заводной, 

лют бывал после водки, 

но со мной - теплел. 

Все эти цацки, шмотки - 

к чему теперь?"

 

И гуськом плетутся, охая, бормоча. 

Слева и справа густо цветет бахча,

перекликаясь пчелами. У развилки

озадаченно тормозят. 

Одной - к тюрьме. Другой - прямиком - к могилке. 

А третья хлебнет из пластиковой бутылки - 

и назад, назад.