Полина Орынянская   стихи                                         

На грани

Уходят в небо сырые башни –
стекло, бетон и реклама.
Проснёшься по горло в делах вчерашних
среди городского гама...
 
А там, за гранью вокзальной смуты,
на грани палеолита
совсем иначе приходит утро:
в гнездо, что ветрами свито,

влетает солнце и чистит перья,
и перья летят по сини.
И ходят люди, и ходят звери
свободными и босыми.
 
Бредут себе из варягов в греки,
любуются берегами.
И ловят рыбу в картавых реках,
и делят её с богами.
 
А те на капищах меж морошки
гуляют, ветров косматей,
и ночью просят для нас немножко
у космоса благодати.

Туда дорога седым дурманом
давно заросла, но слушай:
я знаю крошечный полустанок,
оттуда идёт «кукушка».
 
Ползёт-грохочет по ржавой стали –
кидай уголёк почаще…
Давай сбежим, пока не устали
и не сыграли в ящик?

Вишенка

Била ива прутиком по воде.
Тарахтели в сумерках катера.
Под шашлык и водочку подырдеть
хорошо в июльские вечера.

Вовка стал начальник, родил двоих.
Мишка – парень быстрый, в полтинник дед.
Завалилось солнышко за буи.
Говорят, за островом клёва нет.

Дядя Ваня будто уже не тот,
на леща не ходит – не ходит лещ.
Густера – и та через раз берёт...
Эх, шашлык под водочку – это вещь.

Дальний берег светится и дрожит.
Теплоходик с музыкой, все дела...
А подумать если – вот так и жизнь
по реке корабликом проплыла.

Поднимаешь голову, смотришь вверх.
Звёздами пришпилены облачка...
С нами этих нету и нету тех,
а смотри – как прежде, бежит река,

серебрятся листья, и ветер свеж.
Будет ныне, присно, вовеки так.
Вишенку на ощупь сорви да съешь,
если стало горько, смешной чудак...

Сама себе музыка

Хочется пить – так, что чудится скрип колодца –
хриплая песнь одичавшего журавля.
Вдоль по реке неуклюже плывёт пароходица –
толстая, будто беременна от корабля.

Мысли и сны на краю мирозданья посконны.
Нет ничего интереснее поплавка.
Вызрела вишня – плюёшься ей до оскомины:
так хороши тугие её бока.

Дикое, древнее корни пускает невидимо.
После полудня, бывает, так хочется мне
переродиться в моллюска и вроде мидии
наглухо створки закрыть и дремать на дне.

Дёрнет придурочным хвостиком трясогузка.
Облако смелют небесные жернова...
Мне ли грустить по тебе? Я сама себе музыка –
та, под которую жарко дрожит трава...

Чайничек

Тёплого дома оторопь сонная.
Слышно: гудит метель...
Утром потянешься с охами-стонами
к чайничку на плите.

Чай с прошлогодней перечной мятой,
щепоть душицы ещё.
Тянешь-потянешь – спросонья, лохматый.
Ух, хорошо!

Выйдешь во двор – леденело, зябко.
Тихо скрипит ветряк.
Зимнее солнце – кислое яблоко
в чёрных тугих ветвях.

Но до оскомины не наглядишься –
дни-то зимой коротки.
И выплывают за рыбой-лунищей
звёзды-мальки.

Дым над трубой не дурит, не кружит –
будет погожим день...
Печка поёт. Ты готовишь ужин.
Я отражаюсь, смешная клуша,
в чайничке на плите...

Вычитания

                             М.


Все люди стареют – и мы стареем,
и жизнь выходит из колеи.
Разлуки становятся тяжелее.
Конечно, когда-то и мы могли

махнуть на прощанье рукой – и ладно,
авось ещё встретимся там и сям,
уйти, не печалясь, за снегопадом,
вращаться на разных своих осях.

И только сейчас понимаю: в общем,
нас, будто лохов, разводит жизнь.
И в каждой из наших с тобою вотчин
свои и будни, и кутежи.

Костяшки дней вычитают звонко
людей с привычных моих орбит.
Прощанье – в общем-то похоронка:
ещё не умер, уже убит.

Ты скинешь в мессенджер: как дела ё?.. –
другой вселенной благая весть.
Примерно так же я точно знаю,
что жизнь на Марсе, конечно, есть...

Равновесие

Мы поделили мир с тобою надвое:
тебе досталась тьма, мне – белый свет.
Пока я тут летаю, ты там падаешь,
и дна у твоего паденья нет.

Прости такой-сякой никчёмной бабочке
цветастость крыльев, жадность до цветка.
Тебе мой свет, естественно, до лампочки,
ты слепнешь от него наверняка.

В твоих домах накурено и матерно,
пейзаж до горизонта в серых швах,
и стелется за край дорога скатертью,
прожжённой сразу в нескольких местах.

А у меня печенье в тонкой вазочке,
сегодня в жизни снова всё сбылось,
сиреневые сумерки и ласточки,
и запах земляничный у волос.

Я думаю нередко, цепенея:
для равновесья не случится ль так,
что ты увидишь свет в конце тоннеля,
а я из света выпорхну во мрак?..

Чай на даче

Отпели, отмучились ржавые петли дверей –
сарайчики-баньки ушли на покой до весны.
Поедем, поедем. Чайку на дорожку согрей.
Попьём да посмотрим на жёлтые пятна листвы.

Вот видишь – как лето ни нянькай, а лето ушло.
Дымы выцветают над крышами зябнущих дач.
Бельё на верёвке пытается встать на крыло.
Черно и прощально на ветке сутулится грач.

Я думаю, мам, оттого так печален сентябрь,
что небо прошито дождём и саднит этот шов,
и облачки пара, от губ отрываясь, летят,
как будто бы я привыкаю прощаться с душой.

В такой арифметике спутаны цифры и суть:
хоть лет прибавляется, лето опять вычитай…
А птицы летят, не тревожа небесную ртуть,
цепляя крылами холодный заоблачный край…

Родилась и живёт в подмосковной Балашихе. В 1992 году закончила журфак МГУ. Работает в издательском доме «Бауэр Медиа», главный редактор журналов исторической и научно-популярной серии «Наша история», «Все загадки мира», «Архивы ХХ века». Автор поэтических сборников «Придумай мне имя» (2016), «Цвет люпина» (2017). Лауреат первой премии «Поэт года» за 2015 год в номинации «Дебют» и Второй премии «Народный поэт» за 2016 год. Победитель Международного Грушинского Интернет-конкурса 2017 года в номинации «Поэзия». Бронзовый призер Кубка мира по русской поэзии – 2016, 2017. Абсолютный победитель 8-го открытого Чемпионата Балтии по русской поэзии – 2019.

Девочки

Помнишь, как жили-были?
Стрижены под гарсон.
Платьица, руки-крылья,
летнего зноя звон.

Бледные незабудки
россыпью у крыльца.
Мама в весёлой юбке.
Бронзовый торс отца.

Губы от вишни липки.
Ссадины-пустяки...
Дурочки, птички-рыбки,
пёстрые мотыльки.

Неба медовый вереск.
Белый налив поспел.
Помнишь – песчаный берег,
и теплоходик бел,

полдень над Волгой режут
крошечные стрижи...
Мы и сегодня те же,
правда, скажи?

Звёздное многоточье,
лунный пробел в строке...
Тонет кораблик ночи
в утреннем молоке.

Улитка

Такие медленные дни,
как будто сонная улитка
ползёт в оранжевой тени
горячей, зыбкой.

Среди берёзовых стволов
гамак закинут, словно невод,
над ним качают птицы небо,
и сны твои – его улов.

Проснись, проснись же, наконец!
Смотри – где травы зреют сладко,
там жеребёнок-леденец
блаженно вылизан лошадкой.

Над лесом с самого утра
такая лёгкость акварелья,
как будто с птичьего двора
сквозняк унёс и пух, и перья.

Вся жизнь была черновиком,
а тут всё набело, как странно...
И дети ходят босиком
среди цветущих одуванов.

Под вечер яблоневый сад
так хрупок в птичьем перезвоне,
и в рюмке хереса закат
горит и тонет...

Течение

Когда приходит дождь в мои сады,
я будто набираю в рот воды
и слушаю, не веря в совпаденья,

как совпадает с пульсом мерный стук,
и капля, порождая новый круг,
уходит в быстротечное забвенье –

в поток ополоводевшей реки,
где полосаты тени-окуньки,
и время, что рассыпало пески,
замедилось, заилилось и встало.

Я знаю – будет так же и со мной:
на дне реки неведомой, иной
меж зыбким светом и холодной тьмой
я растворюсь – и жить начну сначала.

Тонкие ниточки

Тощими белыми пальцами шьётся моя зима.
Шовчики-шрамики, ёлочки, сосны, птички.
Время уходит, и след его – седина,
тонкая ниточка памяти и привычки.

Вроде нормально живёшь, без особых бед.
Бьётся о быт, течёт, но не тонет лодка.
А ночью, бывает, глянешь на лунный свет –
и пожалеешь, что не собачья глотка.

Чаще и чаще встречается слово «архив» –
все разбирают былое на письма-фотки.
А у меня былого – одни стихи,
да в чемоданчике клетчатом детские шмотки.

Ты говоришь: всё время хочется спать,
хочется лета, чтоб, знаешь, корнями в землю.
Тянет к земле... К чему б это, вашу мать?
Травки-петрушки, вершки, корешки и стебли...

Это не край, мой хороший, ещё не край.
Край – когда в жизни уже ничего не хочется.
Господи-Господи, не от грехов спасай.

От одиночества.

Маршрут

Когда в деревьях истомится вечер
в предчувствии прощания с листвой,
и мне уже ответить будет нечем
на холод твой,

когда в молчанье спрячутся охотней
подобранные набело слова,
я выберу маршрут по подворотням,
где сквозь прорехи лезет трын-трава,

исподнее постиранное виснет,
из форточки на волю рвётся мат,
и по чужим, давно прожитым жизням
горят в подъездах лампы в сорок ватт.

Ну, где вы все? Записаны на стенах:
сниму жильё (оборван телефон),
Колян плюс Оля... В жирных чёрных венах
любых времён

течёт себе беспамятная Лета.
А памятные лета (мальва, зной,
закат-рассвет загадочного цвета,
вино со мной) –

всё отсвет, блик небес в октябрьской луже
меж лавочек случайного двора,
где сны людские, словно мошкара,
до холода под лампочками кружат,
и свет, и веру обретая там,
а на зиму ложатся между рам...

Восток

О как черны раскосые глаза
восточной ночи... Сопки да менгиры.
И облака седая полоса,
подобно бунчуку, летит над миром.

Тут дикий лук пускает стрелы ввысь,
и дикий конь пуглив и беспокоен.
Тут пустяком была от века жизнь,
и земли эти пили кровь запоем.

Здесь рекам узко в руслах и тесно,
они ворчат и камни рвут и мечут.
Когда на мост ступаешь подвесной,
с той стороны рукою машет вечность.

Пристанище шаманов и богинь.
Угрюмость скул и скал. Орды начало...

Я слышу торопливые шаги:
уходит ночь по берегу Байкала.

Время птиц

Когда приходит время птиц…
Когда вообще приход­ит время
перечитать свой эпи­криз
по птичьим росчеркам осенним,

по чёрным галочкам в дыму
и дымке ржавого под­леска, –
вдруг понимаешь, что к чему,
что и тебе придёт по­вестка,

как журавлю, – в пр­озрачный день,
пока чудны и зыбки дали,
и жизнь – серьёзная болезнь,
исход которой (у)ле­тален.