Галина  Дрюон   рассказ                                         

Капелька росы

Лина лежала, отвернувшись к белой больничной стене. Смотреть в окно было невыносимо – от одной мысли, что там будет так же продолжаться жизнь, только уже без нее, наваливался такой ужас, что слезы застилали лицо пеленой.

Не верилось, что совсем недавно, кажется, только вчера - радовалась жизни, бегала, подруги удивлялись: как не устаешь, все бегом да бегом. Но вот лежит теперь совсем без сил...

-​ Нужна операция... да... А иначе... - доктор посмотрел на Лину строго, но не договорил, что "иначе"...

-​ Это ошибка, ошибка, - говорила себе, пытаясь унять дрожь внутри. - За что?.. Нет, не может быть, чтобы ЭТО со мной, - до исступления шептала распухшими от слез губами, но слово это страшное боялась произнести даже шепотом. Мысли о смерти повергли ее в такой страх, что он ни на секунду не отпускал ее.

Вдруг прекратилась всякая другая жизнь, пропали все другие мысли. Прошло-то всего ничего времени, казалось, что могло измениться?.. Но мир сразу отодвинулся далеко-далеко. Никогда не испытывала такого безысходного отчаяния. Начались обследования, она безропотно подчинилась, бесчувственно, будто совсем не с ней это происходит. И как в больницу везли, и как с дочкой расставалась – все смутно.

Ночью подходила к окну, смотрела сквозь стекло: под окнами стояли в ряд троллейбусы, спали, не шелохнувшись, деревья. Она чувствовала себя, как в клетке. Понимала, что, если выйти, то все равно там, дома или на улице, окажутся прутья, колючая проволока клетки-болезни. Пыталась уговаривать себя: скоро все мучения пройдут, она выберется... Но тут же, не давая передышки, наваливались беспощадные мысли:

"Неужели все на земле останется, а ее не будет?.. Ничего впереди?..".

Страх полного "ничего впереди" означал прежде всего разлуку с дочкой. К горлу мгновенно подступал комок, и слезы начинали душить ее. Она пыталась сдерживать их, но нет, все равно вырывались наружу, и тогда она начинала кричать: "Нет-нет, за что?.." Соседки вскакивали, всполошенные, сбегались к кровати, а она кричала-плакала навзрыд: "Жить, я жить хочу !..".

Сердобольные женщины терпеливо, надо отдать им должное, успокаивали, как могли, но иногда просто стояли и смотрели на нее в напряженном молчании.

За окном начиналась весна. Первые признаки весны проникли даже в палату. Одной из женщин принесли маленький букет мимозы, и цветы заполнили своим нежным запахом все пространство, напоминая о завтрашнем 8 марта. Соседки были оживлены, как маленькие дети, словно ждали чего-то большого, праздничного.

Она не ждала ничего. Она этот праздник и раньше не любила. Считала его искусственным и спорила со всеми: мол, неестественно это, только раз в год праздновать любовь. Особенно унижало ее, когда мужчины, обняв свои букеты, в автобусах с шуточками уступали места женщинам. Именно эти шуточки-прибауточки и придавали несерьезность, даже некоторую уничижительность и самому празднику, и отношению мужчин к женщинам. Можно ли подарить за один день любовь и внимание на год вперед?.. Только на один день возвысить женщину... А потом?..

Лина всю жизнь мечтала о большой счастливой любви, только на такую и была согласна. Мужчины... ни один не устроил ей круглогодичного восьмого марта, а некоторых ведь считала любимыми...

Сейчас-то тем более ничего не ждала. Да и не было никого. В последнее время вдруг очень хорошо пошла работа, и она так была увлечена успехом, что просто безжалостно отметала робкие попытки некоторых особей мужского пола проявить внимание.

Надо признать, попытки-то были. А она думала: зачем они нужны, лишние разочарования только. Проводит до дома, скажет что-нибудь цепляющее за душу, и все – опять потеряла покой, опять жди, не спи ночами, терзайся: что это было, что хотел сказать?..

Да ничего не хотел, ни сказать, ни сделать, нечего и душу травить…

В палате, кроме Лины, лежали еще три женщины. В первые дни она не могла привыкнуть к тому, что люди живут и в больнице. Точно так же, как живут , например, в тюрьме, адаптируются, принимая этот своеобразный мир. В больнице приспосабливаются к боли, к слабости, но тем не менее, продолжают жить. Как бывает на юге, когда знаешь, что сегодня последний день, завтра уже не будет ничего, ведь невозможно взять с собой это море, пляж и пароходы. Человек смиряется, и, может, это и есть самое правильное.

Так же эти женщины рядом с Линой жили: слушали радио, расспрашивали друг друга о жизни, но даже при этом любопытстве друг к другу, во всех этих разговорах уже чувствовалось равнодушие ко всему, что не есть болезнь. Слушать об их самочувствии, лекарствах, врачах, сестрах: та делает уколы лучше и приятно разговаривает, а та колет больней, не сразу попадает в вену, Лине было тяжко. Даже голоса их казались ей какими-то бесцветными.

Вдруг пришла мысль: как быстро человек меняется своей сутью, подчиняясь жизненным обстоятельствам. Ведь у каждой до этого была жизнь – другая, полная ежедневных забот, других проблем, и вот теперь они здесь и ведут свои бесконечные разговоры о болезнях, поочередно жалуясь, будто могут помочь друг другу, будто не понимают, что уже все кончено…

Ей казалось, никто не понимает ее мук. И не предполагала даже, что рядом с ней - такие же обреченные, как она.

Однажды пришла санитарка, принесла ночные рубашки на продажу, и женщины с какой-то непонятной Лине торопливостью мгновенно раскупили все. Тут же надели их и стали, все одинаковые, крутиться друг перед другом. Потом одна сказала: "Вот набрали ночнушек, а сами помрем...".

– Нет, - закричала Лина, - нет!.. И зарыдала, нет-нет!.. Не хотела мириться даже с мыслью об ЭТОМ, не хотела впускать в себя их состояние – будничной примиренности со смертью.

Ежедневные процедуры по подготовке к операции отнимали столько сил, что иногда казалось: все, конец. Любая бытовая мелочь: есть, пить - повергала в чувство безысходности, а вдруг это последний раз?..

И снова все подступало. Чтобы не плакать и тем более не слушать их вялые речи, Лина закрывала глаза и лежала так, делая вид, что спит.

…Вспоминала, что когда-то давно, в детстве, ничего не боялась – так открыто солнечно верила миру… Почему не боялась – объяснить невозможно, как многое в детстве нельзя объяснить. Увидела себя маленькой деревенской девочкой в самосшитом платьице. Платья ей всегда шила мама, никогда не заглядывая в журналы мод. Да и какие журналы мод в деревне…

Вспомнила, как впервые приехала в город, лет пять ей было. Сверху вниз по лестнице спускалась девочка, не просто спускалась - бежала, подпрыгивая так легко и изящно, что Лина остановилась, завороженно глядя на девочку. Короткая юбочка в складку летала влево-вправо, влево-вправо - красиво. Долго стояла, не двигаясь. Потом попробовала, как та девочка, пробежать вприпрыжку по ступенькам - так же легко и изящно не получилось.

И потом много лет мечтала сшить себе точно такую же юбку, и тоже не получилось - ни сшить, ни купить.

Но именно тогда впервые пришло понимание, что есть в городе с красивыми зданиями, сверкающими трамваями другая неведомая жизнь, которой она никогда не знала. И тогда же, кажется, захотелось той жизни принадлежать, хоть краешком.

Вдруг разлюбила свое имя: не стало нравиться, и все тут. Ее все звали Линкой, и никогда по-другому. Как и принято в деревне среди грубых простых людей: Нинка, Манька... Почему-то среди этих Манек и Нинок ощущала себя чужой, хотя и была всегда вместе с ними. Правда, ей доставалось только смотреть, как весело они играют в лапту и другие игры.

Играли всегда на улице и всегда допоздна, до темноты. Но, хоть и скучно ей было, никогда не уходила домой раньше - просто из любопытства, наверно, или из боязни, что без нее случится что-нибудь интересное...

Никогда не случалось ничего. И, ощущая неосознанный внутренний протест против этого, представляла себе разные приятные вещи. Придумывала другие имена, более красивые, изысканные, очень уж ей хотелось.

Виолетта… Где его услышала, теперь и не помнит, но нравилось оно ей своей необыкновенностью, принадлежностью к той,нездешней жизни. Виолетта, по ее представлению, должна быть такой, как Настя Вертинская из фильма "Человек-амфибия": тоненькая, высокая, с длинной изогнутой шеей. Но Линка - какая она Виолетта, если у нее фигура не очень, широкая какая-то. Про лицо свое еще ничего не знала, потому только фигурой недовольничала. А все равно представляла себя Настей Вертинской с именем Виолетта.

Долго Виолеттой Вертинской ходила, никто не знал, тайна ее была. И, нося свои немодные ситцевые платьишки, всегда видела себя в элегантном в полоску платье, точно таком же, в каком была Настя на фотографии в журнале "Советский экран". А уж какие истории придумывала, будучи Виолеттой , об этом вообще никто никогда не узнал...

Вспоминала мужа, с которым поженились еще студентами и прожили вместе целых тринадцать лет. Так трудно жили эти годы. Хотя любила его, что было силы, да не ладилось никак. Так и рассталась с ним, не поняв, почему с каждым днем становилось тяжелее. Ей казалось, вот пройдет время и притрутся они друг к другу, все шероховатости уйдут, она читала в книжках, что так положено. Но ничего, оказывается, не положено в семейной жизни. Пишут всякие умные книжки, а в жизни действуют совсем другие, непонятные иногда законы. Женились по страстной любви... Не вышло ничего.

Вспомнила, как говорил ей: "Надо всегда исходить из худшего варианта…". А она хотела из лучшего. Она бежала вприпрыжку, а он говорил: "Не носись и не прыгай!..". Она смеялась, он строго шикал: "Не смейся громко…". Однокурсница Тамара, красивая веселая молдаванка, сказала как-то: "В нем сильно трагическое начало...". А ей хотелось жить в красивом, выдуманном ею мире, и чтобы муж изменил свое трагическое начало...

Не сломаешь человека, не переделаешь - другой. Да и себя не сменишь… Она-то со своей книжной мечтой о высокой любви да красивой жизни сколько потом ошибок понаделала...

Только рада была, что дочку родила, свою единственную, ненаглядную, которая всегда радовала маму, а мама вот подкачала, не радует свою девочку...

Опять подступили слезы, Лина даже руками зажала рот, чтоб не услышали соседки по палате. Так и лежала с закрытыми глазами и зажатым ртом.

В палату быстрыми легкими шагами вошла медсестра, молча подошла к ее кровати, увидела, что Лина плачет. Покачала головой жалостливо-осуждающе: мол, опять!.. Потом тронула ее за плечо, подождала, пока та откроет глаза, полные слез.

- А ну-ка, вытирай сопли, я тебе весточку принесла, радуйся, - нарочито грубо сказала медсестра.

У Лины вырвались непроизвольные рыдания из груди, она резко и сильно прижала полотенце к глазам. Сестра молча ждала, пока Лина отнимет от глаз полотенце, даже присела на край кровати, потом подала ей синий конверт.

Лица у женщин мгновенно осветились любопытством, и выражение их стало одинаковым.

В палате каждой новости рады, а тут тем более: целыми днями плачет, вся в горе ушла. И не писали ей, говорила: нет у нее никого, кроме дочки.

Лина села на кровати, удивленно смотрела на конверт, еще продолжая судорожные всхлипы. Прошла минута, она все смотрела.

- Да открывай скорей, - сказала одна из женщин. Лина начала разрывать конверт сбоку.

- Осторожней ты, адрес не оборви, - снова сказала женщина.

- А тут нету адреса обратного, - сказала, посмотрев на конверт, медсестра.

Лина уже вытащила из конверта маленький листочек, вырванный из записной небольшого формата книжки.

Почерк был незнакомый. Она начала читать, и глаза ее округлялись с каждым словом:

"Добрый день, милая Лина!

Как ты себя чувствуешь, Лин?.. Закончились ли твои исследования и проверки?..

Сколько их у тебя еще осталось?.. Я все никак не решался начать письмо. Все казалось, что нужно начать какими-то особыми словами. Но в голове нечаянно закружились строчки:

Хорошее - дело не прошлое. Так было. И есть. И будет.

Все люди хотят хорошего. И верят в хорошее люди.

Не должно и не положено, чтоб было хорошее брошено.

Не должно и не положено, чтоб пылью его запорошило.

Я уже знаю, что если долго раздумывать, то все кончается разорванным в клочья листком. Но сегодня ничего рвать не буду, а отправлю. И все будет хорошо.

Вот и весенние деньки пошли… Оживает вся природа.

Оживай и ты, моя ласточка!..

Ей только восемь дней,

Но знают и поля, и горы -

Весна опять пришла.

Мацуо Басе".

Лина подняла голову и посмотрела на всех в полном изумлении.

– Мацуо Басе,- повторила она машинально.

- Кто это?.. – испуганно спросила медсестра.

- Не знаю, - сказала Лина, имея в виду автора записки.

Кто такой Мацуо Басе, знала давно. Еще студентами читали его трехстишия-хайку, восхищаясь их глубиной и философичностью. Была в то время в Москве мода на все японское, в том числе и на поэзию.

- Как не знаю, ты же сказала: Бася?.. Кто он?.. – снова спросила сестра.

- Кто принес?.. – вопросом на вопрос ответила Лина.

- Снизу принесли. А ты его не знаешь, что ли?.. - сестра вытаращила свои голубые глаза на Лину. Та молча отрицательно покачала головой, не знаю. Женщины с нетерпением смотрели на нее.

- А чего написано-то?.. – спросил кто-то.

Лина отдала листок, сама откинулась на подушку, ничегошеньки не понимая. Женщины сгрудились в кучку и читали, громко повторяли трехстишие. Потом дружно и с интересом уставились на Лину.

- Это ведь тебя с восьмым мартом поздравили, - недоуменно и полувопросительно сказала одна.

- А говорила, нет никого, – присоединилась другая.

Не поверили, что она не знает адресата и пытались выведать. Кто это мог быть?.. Чего скрывать?.. Ну, хорошо, пусть почерк незнакомый, а человек-то тебе написал, и все знает, и по имени обращается, но она тут же охладила всех:

- Да меня никто никогда так не называл - Лин!..

- Но кто он и почему так, без подписи?..

- А может, не тебе?.. - сходили специально проверили – нет, в отделении никаких Лин больше не было. Еще посидели, взбудораженные. И разошлись спать, уверенные, что скрывает, говорить не хочет про своего "Басю".

Ночью, как всегда, не спала. Тихо лежала без движения, потом, стараясь не шуршать, дотянулась до ночной лампочки над кроватью, включила ее, достала письмо, перечитала его снова. Выключила лампочку и лежала в темноте с открытыми глазами, думала, кто это может быть. На ум никто не приходил. Написавший письмо без сомнений хорошо знал ее… Муж… Нет, не он, конечно…Перебрала всех знакомых мужчин: кто из них мог назвать ее ласточкой?..

Никто не всплыл.

– Ласточка, - прошептала она в темноте и непроизвольно слабо улыбнулась. И тут же усмехнулась над тем, что смогла улыбнуться. Первый раз за все время в больнице. Никаких чувств не испытывала. Но мышцы размякли, отпустили друг дружку - и тело расслабленно вытянулось, благодарно приняло предложенное…

Утром проснулась поздно. Женщины разговаривали шепотом, чтобы не разбудить ее. От окна исходило какое-то необычное сияние. Она встала и подошла к окну.

Все вокруг сверкало белизной: ночью выпал снег. Пушистые шапки белого снега на крышах троллейбусов, на ветках деревьев вызвали воспоминание о Сочи, где была всего лишь один раз, и именно в ее приезд выпал снег среди лета. Такие же шапки снега лежали на всем: домах, пальмах, искрились и сверкали на солнце. Вдруг в нее вошло то светлое настроение, с которым ходила по набережной у моря и, собирая в кучку снег с парапета, сжимала его в ладони шариком и ела. Снег был вкусный, как мороженое.

Первый раз за долгое время Лина вышла за границы существования только в себе. Как будто впервые узнала, что есть и иная, кроме больницы, жизнь.

Долго стояла у окна, наблюдая за прохожими, которые скользили по тротуарам, торопясь по каким-то своим делам. Дворники толкали большими скребками снег, свозя его к краю дороги. Тут же подъезжали снегоуборочные машины и медленно двигались вдоль улицы, загребая снег в кузов.

Ближе к вечеру принесли еще одно письмо. Оно было на таком же маленьком листочке, вырванном из той же записной книжки. Почерк был тот же.

"Добрый день, Лина!

Как ты себя чувствуешь?.. Как настроение, мой хрупкий Лин?..

Сегодня мне не удастся написать тебе большое письмо, какое хотел бы. Ты знаешь, это не всегда выходит. Вдруг ни с того ни с сего мысли теряют стремительность. Наверное, и на письма требуется какой-нибудь, не осознаваемый нами, резонанс души…

Не огорчайся, милая. Уж на несколько строк у меня найдется и мыслей, и резонанса.

Ты помнишь, у детей есть такая игра: двое встают друг против друга с мячом, потом, ударяя им об пол, передают его друг другу и на каждый удар скандируют: я –знаю – пять – городов…

Так вот: я - знаю - пять - имен: - Линочка – Линусь - Лина – Лин – Ли…

Посылаю тебе сегодня этюд на тему - ЛИ:

Слепит глаза пушистый белый снег,

Он радостен, как твой веселый смех,

Он светел, как твоя душа и чист,

И так же обаятельно лучист.

Мороз смягчил суровый твой запал,

Знакомый мир милей и проще стал.

Как эта чистота и белизна

Живой природе все-таки нужна.

Хороший мой, чудесный человек,

Мне о тебе поет пушистый снег,

И блеск снежинок высказать велит

Слова восторга нежной, милой ЛИ..!".

И снова оно не было подписано. Она не взволновалась, чувства еще не вернулись к ней, просто перевела дух, глубоко вздохнула, но не так, как всегда – судорожно. Захотелось потянуться, и она сделала это, закрыв глаза и не поднимая рук, но с наслаждением, будто никогда ранее не изведанным.

Снова они всей палатой вместе гадали, кто бы это мог написать. Женщины с интересом смотрели на нее, и видно было, что нет у них ни тени зависти, только искренняя радость светилась в их глазах.

- Ой, знаю, кто это!.. – вдруг воскликнула одна. – Юрий Алексеевич!

- С чего ты взяла?.. – ревниво насторожилась другая, что помоложе.

Она была тайно влюблена в палатного врача. Точнее, тайно в него были влюблены все обитательницы палаты, а та уж слишком явно. Да и трудно было не влюбиться именно в него, когда все мужчины - и хорошие, и плохие - остались, как за бортом, за стенами больницы, а здесь каждое утро в палату упругой походкой входил подвижный, вне всякого возраста человек, пахнущий другой, небольничной, жизнью, всегда в белоснежной рубашке. Он был один на всех, как бы принося привет оттуда, из той жизни на воле.

Всякий раз, глядя на него, Лина думала: улыбается он от души или использует свою симпатичную улыбку, как врачебный прием. Во всяком случае, доктор входил в палату с улыбкой, и сохранял ее во время всего обхода, предназначая всем одинаково. Разговаривал он с ними всегда так, будто никому ровно ничего не грозило.

- Ну, мало ли... Может, ему жалко ее... Плачет день и ночь, гробит себя, почем зря...

- А что, он стихи умеет сочинять?.. – усомнилась одна.

- Ну, прям, сидит и стихи для вас по ночам сочиняет, - неожиданно с раздражением дернула плечом молодая.

- А вдруг..., - миролюбиво сказала одна из женщин. – Мы вот у него завтра спросим...

Но назавтра во время обхода никто не задал ему этого вопроса, только все напряглись, когда он подошел к кровати Лины, даже приподнялись на своих кроватях, вытянув шеи, как зайчата. Врач недоуменно, но с неизменной своей улыбкой оглядел всех по очереди. Та, что помоложе, с отчаянием смотрела на Лину, как бы молча прося, чтобы она не начала вдруг кокетничать с доктором.

- Чего не спросила?.. – грубовато сказала соседка Лину после его ухода.

- Ну, что вы в самом деле, как спросишь?.. Да и не он это, нет..., - сказала Лина.

Сказала больше для молодой, чтобы успокоить ее. И увидела, как та обрадовалась. Улыбнулись друг другу понимающе. Она опять удивилась тому, что может улыбаться и даже может позволить себе думать о чем-то другом, кроме ЭТОГО. Медленно обвела взглядом женщин, и каждая ободряюще улыбнулась ей в ответ. Это стало для нее открытием. Жизнь не кончилась, хотя они замкнуты здесь, в этом маленьком узком пространстве, но именно здесь люди нуждаются в поддержке и сочувствии, ищут их друг у друга... Лина физически почувствовала волны их участия...

Как долго ничего, кроме боли и страха, не чувствовала, не хотела знать. А все равно ведь светит солнце. И есть еще все остальное. Ребенок ее, радость единственная в жизни, которой так нужна мама... И ради дочки не опускать руки, не плакать, а бороться, бороться, бороться, чтобы вырваться из этой клетки!..

"…Радостен, как твой веселый смех…". Откуда это ему известно?..

Смех у нее и правда бывал таким заразительным, что окружающие волей-неволей начинали смеяться вместе. Однажды, очень давно, муж сказал: "Жизнь – это грустное дело…". Грустно сказал, а она вдруг рассмеялась... Ей почему-то смешно стало. Весело смеялась, даже голову запрокинула, не могла остановиться, и он, глядя на нее, вдруг тоже начал смеяться, и так смеялись вместе. Потом он внезапно замолчал - обиделся. Неделю с ней не разговаривал после.

Как часто они обижали друг друга... Да, наверно, невозможно жить вместе и не обижать, думала она. Вообще трудно прожить в жизни, ни разу никого не обидев. Особенно в любви, когда, получается, уже самой своей любовью травмируем. По мелочам, ежедневно…Когда нечаянно, когда нарочно, вторгаясь в чужой мир, или по непониманию недозволенно смело начинаем крушить его, этот неизведанный мир, переделывать…

Как же тогда у людей получается это - сохранить любовь, это тонкое, хрупкое, неуловимое, что остается после всех встреч, разлук, всех разговоров, после обид, после всей грязи. А долгая счастливая любовь, о которой всегда мечтала?..Видимо, она тоже дается не иначе, чем ценой каких-то жертв. А, может, просто в какой-то момент достигаешь определенного уровня безразличия. Мы говорим: смотрите, они так долго живут вместе, потому что любят друг друга, а они просто живут, потому что ничего уже не хотят...

Паника уже не бежала за ней по пятам. Появлялись даже минуты, когда забывала, что есть страх, словно в мозгу что-то не успевало сработать в тот момент. Еще не верила, что это возможно - не думать об этом постоянно, не бояться так сильно…

Иногда думала о человеке, который писал каждый день, не скрывая явного своего расположения к ней. Это не волновало ее, но было так странно - уже подзабытое - кто-то думает о ней…

"Моя чудесная Лин! Пленительная Лин!" – читала она каждое утро новое письмо, веря и не веря, что это обращено к ней. Женщины в палате понемногу привыкли к письмам и даже успокоились, уверенные, что она не хочет говорить им правду о нем - скрытная какая. А она читала, не могла оторваться от упоительного текста.

"Добрый день, милая Лин! Моя лунная Лин!

Как восхитительно переливается твое ласковое имя в волнительных аллитерациях... Ну, просто музыка…Мне нравится твое имя все больше и больше. А еще мне нравится, что ЛИН – это зеркальное отражение меня. Но не буду больше ничего говорить. И вот тебе мое отражение:

Возможно, в самом деле – бога нет…

Но почему в холодном отдаленьи,

С заботливо скрываемым смятеньем

Не чей-нибудь, а МОЙ ты ждешь привет.

Ведь и других людей вокруг немало,

Добра тебе желающих в судьбе.

Но ты всем сердцем верила, ты знала:

Не так, как все, я помню О ТЕБЕ.

Давай как-нибудь поболтаем о новостях, о житье-бытье?.. А?...".

- Это возможно?.. Значит, он где-то здесь, рядом?.. – подумала с беспокойством.

Тут же поймала себя на мысли, что ей не хочется его увидеть, зачем... Хотя иногда ночью и пыталась представить себе его. Кто он, какой он… Но даже в мыслях идти дальше не могла...

…Дверь в палату широко открылась, и въехала каталка, на которой их всех по очереди возили на обследования. И на этой же каталке, когда приходил чей-то черед, их вывозили, уже усыпленных, в операционный блок.

- Лина, поехали, - услышала она и, не задавая лишних вопросов, послушно начала забираться на каталку. Не разрешалось здесь задавать вопросы, как не разрешалось даже выходить из палаты в коридор. Лине всегда хотелось увидеть хотя бы глазком, куда ее возят, но никогда не удавалось, всегда везли слишком быстро, не останавливаясь, всегда на разные этажи в разные кабинеты, и только с убыстряющейся скоростью мелькали лампы дневного света над головой. Даже не успевала ни разу сосчитать их.

Коридоры, лифты, снова коридоры, и вот они уже въезжают в большой кабинет, уставленный аппаратурой. Обычно ничего не объясняли, но сегодня медсестра, воткнув иглу в вену, сказала: "Готовься, будет очень долго..."

– Сколько долго?.. – спросила Лина.

– Часа три... - ответила сестра. Помолчала и добавила: "Надо потерпеть, девочка".

Конечно, Лина терпела, пока катетер, введенный в надрезанную вену, "гулял" по ее организму, заглядывая во все органы тела. Врач не сводил глаз с монитора над головой Лины. Ей так хотелось взглянуть хоть одним глазком, но нельзя…

Подобные манипуляции по-прежнему отнимали все время и силы. Вот уже невозможно, кажется, больше выдержать, все!.. И в этот момент вступала какая-то, невесть откуда взявшаяся внутренняя сила: держись, надо держаться!...

Это было новое отношение ко всему… Отголоски страха еще возвращались, но уже пробудился в мозгу, во всем теле почти забытый рефлекс – на жизнь.

Жизнь в палате продолжалась – однообразная, скучная, полная боли, тревог. Единственным развлечением были письма с "воли". Соседки, сами того не заметив, приохотились к письмам и так же, как и Лина, ждали ежедневных посланий к ней, читали их всей палатой. Письма их неожиданно объединили, даже сроднили. Вечерами женщины вели долгие тихие беседы. И всей палатой с тайной, а то и явной радостью отмечали перемены в ней, в Лине.

А ей так нужны были эти слова, она их вдыхала, почти пила их... Слова эти были, как спасительный канат, который ей, упавшей в темноте за борт, бросил невидимый кто-то, и она ухватилась за него изо всей силы и карабкается-карабкается, боясь, что руки разожмутся, и она упадет вниз, в черную воду... такой сон видела однажды.

- Вот выйдешь, а он тебя встретит с огромным букетом роз, - мечтательно говорила молоденькая. Ей было всего девятнадцать лет, она свято верила, что у нее все еще впереди. – Ты любишь розы?..

- Я больше полевые цветы люблю, ромашки, например, ирисы, - ответила Лина.

У них за деревней были бескрайние поля белых ромашек и синих ирисов. И сколько бы ни бегали они по этим полям, играли, валялись на траве, почему-то никогда не приносили домой букетов... Не рвали деревенские ребятишки цветы, не несли их охапками, как это делали городские, приезжавшие в гости в деревню.

То ли генетически закладывает природа в детей, растущих на чистой росе, бережное отношение к окружающему миру, то ли еще что, но ведь и в отношениях с людьми у деревенских остается больше чистоты в проявлениях чувств ...

В один из дней пришла открытка. Всего три строчки.

"Пусть всего лишь

капелька росы - наша жизнь.

И все же… Все же..".

- "Всего лишь капелька росы…наша жизнь… . Почему так бывает, вот ты живешь, хватаешь жизнь, - размышляла она, - выхватываешь из всех событий и начинаешь делать то, что тебе кажется попроще, полегче, а другое, тоже важное, но требующее приложить усилия, физические, а чаще моральные, откладываешь на потом, на когда-нибудь, когда время будет. И то, что откладывалось, постепенно забывается, исчезает куда-то, вытекает, как теплый воздух из дома. Теряем дела, людей, друзей иногда, но только не замечаем этого до поры до времени. А потом вдруг понимаешь: ах, упущено, поздно, уже поздно…

И как надо ценить каждый миг жизни, каждое мгновение…Внимательней, что ли, жить, бережней… ловить каждую улыбку… радоваться тому, что имеешь….

Как научить себя быть терпимым, прощать обиды… не обижаться на людей… не обижать их самой … любить… Всего лишь капелька росы - наша жизнь…".

На другой день пришло еще одно трехстишие:

"Помнишь, как вместе с тобой

На первый снег мы смотрели...

Сегодня он выпал опять...".

На открытке росли белые ромашки Вдруг пришла мысль: "Он не писал бы, если бы хоть один раз - вместе - смотрели они на первый снег… Ну, не обязательно первый снег… Другое что-нибудь… вместе... Не было..".

Мысль эта удивила неожиданностью, но не огорчила ее. Не это было главным в ее жизни сейчас.

В душу, вытесняя тревогу, входила уверенность, пока еще беспричинная, что все будет хорошо. Эта уверенность потихоньку разливалась по всему телу уже физическим ощущением. И, хотя иногда страшок нет-нет да и напоминал о себе, теперь у нее было достаточно внутренних сил отогнать его в дальний угол.

Письма помогали в этом просто волшебно...

"Добрый день, мой светлый Лин!

Как много раз веселый и печальный

Твой образ в сердце проникал мое,

И вечерами голос твой хрустальный

В дремотное врывался забытье.

И много раз из пламени сомнений

Твой образ вдруг взлетал неопалим.

И много строк сердечных посвящений

Ты не прочла, пленительная Лин!

И пусть хмельная нежность упоенно

Теперь тебе струит целебный свет…

К тебе все Боги будут благосклонны!

И ты им верь!... хоть их, возможно, нет.

С успехами тебя, Гюльджан!.. Кажется, это означает Цветок. Ты умница…

А теперь дай я тебя обниму и легко-легко поцелую. Не пугайся и прости мне мою дерзость, мой светлый лучик, ласковая Лин. Просто ты заслуживаешь сейчас самых нежных слов…

Ты лучшая из лучших".

Она сразу простила ему его дерзость. Поняла, он больше никогда не напишет. Что-то подсказало ей, что это последнее письмо.

Но она сама ждала этой возможности - победить страх и отчаяние. Она ждала помощи и с жадностью поймала спасительный канат, брошенный ей неизвестно кем.

- Пока неизвестно: кем, - думала она, откладывая, как всегда, на потом, то, что сейчас казалось не таким важным. Важнее было другое.

- К тебе все Боги будут благосклонны, - повторяла она, как молитву, - и ты им верь!..

И она верила, днем и ночью вымаливая у всех Богов спасения ее, и верила-верила со страшной, исступленной силой в то, что "все Боги будут благосклонны"…

И то ли вера, то ли действительно Боги, но чудо свершилось - она осталась жива. После всех испытаний, которые далеко не всем оказались под силу. Спаслась от неминуемой смерти. Почему неминуемой?.. Потому что – были обречены все.

Первой умерла самая молодая, девятнадцатилетняя красавица-мечтательница. Она была из Киева. Все три соседки Лины, приехавшие в Москву из разных городов большой страны – за жизнью, они умерли одна за другой, как умерли еще очень многие, лежавшие вместе с ней в той страшной экспериментальной хирургической клинике. А она осталась - ЖИТЬ.

… Она так никогда и не узнала, кто был он. Лет десять спустя, перебирая старые бумаги, наткнулась на письма своего нечаянного спасителя, и вдруг нахлынуло снова:

Хорошее дело не прошлое. Так было. Так есть и будет.

Все люди хотят хорошего. И верят в хорошее люди.

Не может и не положено, чтоб было хорошее брошено.

Не может и не положено, чтоб пылью его запорошило…

Долго сидела, закрыв глаза, вспоминая... "Кто же ты, милый человек, откуда и почему взялся спасти меня … Где ты сейчас обитаешь, товарищ… Не открылся, не дал никакой зацепки. Впрочем, нет, зацепка-таки была. Написал же однажды: "Ты мое зеркальное отражение - ЛИН…".

Ну так, если зеркальное отражение, то значит - НИЛ?... Кто ты, НИЛ, как зовут тебя?.. Где искать тебя?.. Жив ли ты...