Сергей Сущий  рассказ                                         

Дима и Корольков

Родился в 1961 году в Ростове-на-Дону. Закончил геолого-географический факультет Ростовского университета в 1983 году.

Автор четырех книг прозы (первая из которых –  «Дом под летним небом» вышла в 1993 г.) и двенадцати поэтических сборников, изданных в Москве, Ростове, Таганроге.

С 1994 года публикуется в художественной периодике: журналы «Знамя», «Арион», «Дети Ра», «Наша улица», «Клаузура» , «Ковчег» и «Дон» (Ростов-на-Дону), «Интеллигент» (Санкт-Петербург), «Веси» (Екатеринбург), «Симбирскъ» (Ульяновск), «45-я параллель» и «Южная звезда» (Ставрополь), «Волга ХХI век» (Саратов), «Русское вымя» (Париж). 

     Лауреат «Илья-премии» (2003 г.) и премии журнала «Ковчег» (2007 г.) Член Союза российских писателей с 2000 года.

Культуролог и социолог культуры, главный научный сотрудник Южного научного центра РАН, доктор философских наук, автор девятнадцати монографий.

Живет в Ростове-на-Дону.

- Точно. Потом я был морским змеем. Здоровым таким. Красный костяной гребень, загривок горбатый... Но недолго. Всего три тысячи лет. Морские змеи живут раз в пять больше, а я умер молодым. И всё. Дальше ничего не помню...

Дима, не открывая глаз, помял большим пальцем висок.

- Погоди, погоди. Что-то пористое, мягкое. Дерево, что ли? Зелень крупная такая. И красное небо... - Наморщил лоб. - Ага, это закат. Да, вспомнил - муравьем! Тогда я был муравьем. Почва там такая влажная, почти грязь. И душно. Наверное, где-то в Индии. Я таскал белые личинки к муравейнику... - Он запнулся, припоминая. - Один раз сорвался с дерева, и меня снесло ветром на землю другого муравейника. Я не мог найти дороги обратно...

Дима приоткрыл глаза. В бутылке, если растягивать, оставалось еще на два раза.

- Ну да, муравьем, - он сделал подталкивающее движение,  и Корольков налил в стаканы.

Как и Дима, Корольков был художником, только немолодым и совсем бездарным. Потому в городском художественном цеху не очень его уважали, хотя выпивать с ним никто, конечно,  не отказывался.

Так и сидели теплым мартовским вечером в маленькой мастерской два ростовских живописца, беседовали за бутылкой водки о разном. Точнее, последние полчаса говорил один – Дима Казанцев, выбритый наголо тридцатилетний человек; по общему мнению, самый талантливый из молодой художественной поросли города.

Корольков аккуратно разлил водку. Художники выпили, по очереди закусив большим зеленым яблоком, и Дима продолжил мысленный путь по своим былым воплощениям.

- А это уже веком позже. Тогда я был кошкой... Ага, вижу – серой, пушистой... Жизнь простая - рожай котят, еду клянчи... Ловил стрекоз – их там много было... - Дима наморщил лоб, что-то припоминая. - Вот  мышей не ловил. Это ж напрягаться надо. Не любил я напрягаться...

Затем перед внутренним взором Димы, сменяя друг друга, прошли Древний Египет – он был там тягловым сфинксом - и Валахия – произрастал буком (а может, грабом – Дима не разобрал). Он вспомнил Малую Азию и Тибет, Японию и Флориду. Арабским скакуном и сборщиком податей, рикшей и тигром, папоротником, вельможей, купцом, верблюдом – планида Димы была переполнена воплощениями. И пьяный Корольков не мог закрыть рта, внимая его волшебным словам. Глаза у Димы закатились, щеки побелели, а речь стала совсем тихой и невнятной. Видимо, путешествие  клонилось к концу.

Они снова выпили, и бутылка закончилась. Но чудесное настроение не исчезало. И Корольков косноязычо, в стеснении мотая заросшей головой попросил Диму проникнуть внутренним взором в его, Королькова, прошлое.

Водки больше не было, что, конечно, заметно затрудняло работу вдохновения. Но Дима согласился. Задумчиво помял вялую кисть Королькова, затем положил ладонь на его лоб, ожидая, когда теплая хмельная кровь, обволакивая мозг, поднимет к свету новые образы...

Они были на середине широкой холодной реки, в которой Корольков когда-то плавал рыбой, чем-то вроде карпа средней величины. Затем проступила белая земля с размытым горизонтом и карликовыми березами. Здесь Корольков (тогда ягель) был однажды съеден северным оленем. А еще он был белым медведем и черепахой, служил рабом-носильщиком у римского патриция и произрастал скипидарным деревом на юге Африки.

Дима говорил и говорил, иногда приоткрывая глаза, чтобы увидеть перед собой Королькова, каждый раз нового, в том самом облике, о котором шла речь. Он видел желтого холоднокровного питона и фригийского пастуха, бритого восточного монаха и огромного студенистого слизня. Потом перед ним сидел на стуле огромный матерый попугай с грустным палестинским взглядом, а через минуту мелко трясла листвой карельская осина. Прошлое Королькова оказалось не менее обширным, хотя и шероховатым, с каким-то вечно кислым, скучным привкусом.

Беда случилась неожиданно. В момент, когда Корольков пребывал тараканом, Дима, весь в обаянии своего рассказа, автоматически хлопнул ладонью по углу стула, на котором задумчиво шевелил усами кряжистый пруссак. Опомнился тут же. Но поздно – расплющенное тараканье тельце отлетело к холодильнику. Не стало пруссака, то бишь сорокалетнего бесталанного ростовского художника Виктора Королькова. Ужасная и бессмысленная смерть. Хуже не придумаешь.

Через полчаса, трезвый как стекло, Дима был в участковом отделении. Записывать в качестве показаний его сбивчивый бред милиционеры отказались. Однако дело завертелось.

Непонятное получалось разбирательство. Рассказанное Димой никакого доверия не внушало. Но ведь Корольков действительно пропал, как в воду канул. Сын-шестиклассник и некрасивая жена остались без отца и мужа. А убийца – вот он, сам сознался. Только что толку в его раскаянии. Тело не найдено. А каков способ! – превратил в таракана и машинально насмерть зашиб ладонью. Полный бред... Но ведь Корольков исчез. Пускай бесследно, однако, возможно, не без помощи собутыльника. А каким способом? Известно, каким. Вот преступник, вот показания… И так по кругу, по кругу.

В больнице Диму освидетельствовали как психически здорового. Тем не менее, отклонение было слишком очевидным, чтобы полагаться на медицинское заключение. И до суда дело не дошло (невозможно представить, какими аргументами оперировало бы на процессе обвинение). В конце концов, Диму отпустили восвояси.

К живописи он вернулся не сразу. Лет через пять-шесть. После всех переживаний хорошо, что вообще вернулся. Но самое главное то, что не убил он тогда Королькова!

Во хмелю рука дала косинку и только зацепила по корпусу тараканье тельце собутыльника. Корольков повредился, но остался жив. Отлежался за холодильником, среди окаменевших крошек, горелых спичек и другого мусора. Стал жить здесь же, в мастерской. Однако она с того злополучного вечера стояла закрытой. А тараканам без людей несподручно. И Корольков волей-неволей сделался путешественником. Обождав месяц, он, как и другие местные тараканы, снялся с места и ушел – нырнул в черную расщелину между плинтусом и старой половицей и пополз по ниточке запаха к обжитому человеком жилью.

Что еще известно о нем? Только то, что он долго блуждал среди разных тараканьих племен восьмого «Б» - той панельной хрущевки, одна из квартир которой (второй подъезд, третий этаж) и была мастерской Димы. Известно, что сделался Корольков-таракан по своим взглядам на мир настоящим буддистом (кому же, как не ему?)

Нигде он теперь не имеет постоянного пристанища, но все многочисленные тараканьи общины дома различают и боятся запаха своего великого и непонятного соплеменника. Так что одиночеству его и подвижнической жизни никто из новой родни не мешает. Вот и все, что известно о Королькове.

А Дима?

Дима снова художник. С того злоключения прошло уже семь лет. Если что и не забыто окончательно, то затянулось, ушло на самое дно памяти. Чтобы выплывать иногда ночной сердечной аритмией или покаянной болтовней в конце пьянки. Он и сам уже почти не верит в эту историю. Даже о тараканах теперь упоминает в разговоре без мучительной гримасы. В общем, восстановился Дима и как художник, и как человек. Теперь только творческие проблемы.

Кстати, о тараканах. При последней нашей встрече он жаловался мне, что тараканы в его мастерской совсем распоясались. Немного их: включишь ночью свет – два-три на всю комнату, не больше. Но прожорливые феноменально.  За ночь краску с холста пластами съедают!

- Может, это и не тараканы? - спрашивал Дима.

Я даже не знал, что ему ответить. Откуда мне знать, кто по ночам его картины ест? Одно ясно – едва ли это месть  Королькова. Он уже в другом состоянии духа. Ему такого совсем не нужно. Жизнь у таракана трудная, а у таракана-буддиста - трудная вдвойне. Словами не перескажешь, сколько у него проблем и какие они...

Такая вот история приключилась с двумя ростовскими художниками несколько лет назад. Добавить нечего.        

 

 

P.S.

Добавить, однако, всегда есть, что. Этот рассказ передал мне на короткую рецензию Георгий Марципанов – главный редактор ростовского журнала «Саркофаг». Его, конечно, интересовал художественный уровень. Но, ознакомившись с текстом, я убедился, что проблема, скорей, в его моральной составляющей, поскольку речь идет о реальных людях: Дмитрии Казанцеве, который совсем недавно и с большим трудом выбрался из затяжного  творческого кризиса; и Викторе Королькове, что уже года три бомжует в Воронежской области. Если с фантазией у автора все в порядке, то вот с тактом и простым человеческим сопереживанием, кажется, большие проблемы. Надеюсь, в «Саркофаге» этот рассказ  не появится. По крайней мере, я сделаю для этого все, от меня зависящее...

 

                                

Рецензент  Иван Кропоткин