Татьяна Скрундзь   рассказ                                         

Эффект зрения

Поэт, прозаик, родилась в Липецке, окончила Литературный институт им. Горького. Работала дизайнером, фотографом, водителем такси, журналистом. Произведения публиковались в журналах «Нева», «Новый Журнал», «Октябрь», «Урал», «Сибирские огни», «Юность», «Новая Юность», «Кольцо А», «Журнал ПОэтов», «Южная звезда» и других. Автор книги стихов «Се человек» («Водолей», М., 2016). Лауреат «Илья-премии» (2014), лауреат премии журнала «Петровский мост» (Липецк, 2017), неоднократный лонг-листер и участник Международного Волошинского конкурса, лонг-листер Международной Волошинской премии. Живёт в Липецке и Петербурге.

                                                                                        «Господи, Господи, сделай меня мотыльком».

 

Если очень долго смотреть в окно спального вагона на мелькающие сетки деревьев, а потом перевести взгляд на стену купе с мелкими, едва заметными узорами, невнятный рисунок оживает, и линии начинают шевелиться, будто клубок змей во время брачных игрищ. Игра зрения. Глаза видят движение и сохраняют отпечаток на чувствительной сетчатке.

Редкий зимний лес за окном закончился. Начались поля и невысокие, как шишки на голове великана, холмы. Горизонт – прозрачный серебристый ирокез березовой рощи. Поезд неспешно продвигался по среднерусской возвышенности. Маршрут пролегал через широчайшие аграрные области великой, родной, незнакомой страны. Поля, поля, без конца и края. Все, казалось, шло в не совсем верном направлении после того, как Нана оставила интернат.

Нана выросла сиротой. Среди детдомовцев слыла дурочкой, ее не любили и посмеивались над нескладностью тела – в движении оно напоминало тех танцующих воздушных человечков, каких ставят порой на площади во время городских праздник. Если с Наной заговаривали, она отвечала рассеянным, блеклым взглядом, вечно куда-то за спину тех, кто к ней обращался. Да еще пролопочет порой что-то невнятное. Воспитатели считали ее ребенком с аутичными наклонностями и тоже недолюбливали. Прозвище Нана придумала себе сама – в младенчестве, не выговаривая свое полное имя – Наташа. Прочие подхватили.

Неделю назад девушке исполнилось пятнадцать лет, в будущем году ее ждал техникум и переезд в рабочее общежитие, куда переселялись почти все бывшие воспитанники. В интернате, как, наверное, и во многих других местах социального детствообеспечения, так было заведено, так представлялось, и другого никто не ведал. Не лучше и не особенно хуже других, вполне определенное будущее ожидало Нану.

Однако, не дожидаясь школьной аттестации, Нана наскоро уложила в спортивную сумку скудное имущество – смену белья, теплые вещи, да новенький, совсем недавно полученный паспорт – и отправилась на вокзал. Имелось, очень кстати, и несколько денег – директор интерната выписал в подарок ко дню рождения. Кое-как удалось приобрести билет на ближайший поезд – через час. Дожидаться пришлось в пропахшем людьми, но пустом зале, где впервые после побега стало страшно от одиночества и неизвестности. Куда Нана держала путь и где выйдет из состава, который до конечной станции должен идти двое суток, она и сама не знала. Жизнь направит сама, - говорила, бывало, бабушка, единственная родственница Наны.

Родителей она не знала и не знала, почему не знала. Бабушка не раскрывала тайны, откладывала разговор то ли до совершеннолетия внучки, то ли до века. Бабушку похоронили накануне Наниного дня рождения, она бросила с горстью земли последний привет в ее могилу.

А потом решилась.

У окна Нана провела утро и часть дня. Соседи по купе переговаривались между собой, выходили и возвращались. Затекли спина и руки, подпиравшие подбородок, но скучно не становилось – все шевелилось снаружи, все бежало. Изредка крупные снежные хлопья стремительными бабочками взметались из-под состава, закручиваясь клубами, оседали где-то позади. На занесенных пургой полях то тут, то там виднелось множество следов, по всей видимости, лисьих, тонкие ручейки их изредка пересекали железнодорожные пути. Кое-где вдоль насыпи топорщились кусты, и там следы учащались и спутывались.

Следы, наконец, закончились. Стали появляться поселки, на окраине одного мелькнула водонапорная башня, похожая на обледенелую ногу мамонта. От верхушки башни тянулся к земле толстый то ли провод, то ли шланг, с висящими до самой земли огромными сосульками. Солнце выглянуло в этот миг, сверкнуло в гранях льда, башня убежала вслед за щербатой деревенской улицей.

Нана, наконец, отлипла от окна, поправила челку, похожую на ощипанный рыбий плавник, и уставилась рыбьими же глазами перед собой: на дерматиновой обивке противоположной спальной полки презанятно зашевелился узор. На секунду показалось, будто в купе рядом с ней находятся не человеческие существа, а какие-то инородные, желеобразные тела, походящие на медуз. Пришлось сморгнуть и оглядеться, как впервые.

Юноша, сидящий напротив, уже довольно долго копался в полиэтиленовой сумке. Кроме него в купе разместилось еще двое мужчин – толстый усатый добряк и маленький тонкий женатик с болтающимся на безымянном пальце золотым кольцом. Толстяк читал книгу и чему-то улыбался. Женатик грыз заусенец, поглядывая в коридор через открытую настежь дверь. Юноша поднял голову, крупно сглотнул и принялся за еду (в руках его оказались бутерброд и бутылка с водой). В тишине, нарушаемой только перестуком колес поезда, отчетливо послышалось осторожное жевание. По купе растекся запах копченой колбасы.

Нана встала, но в эту минуту поезд начал входить в поворот, она неловко качнулась в сторону соседа, задела рукой его руку с бутербродом. Жирная колбаса ткнулась парню в нос. От неожиданности он дернулся и возмущенно хмыкнул. Нана моргнула. Парень сердито бросил на стол остаток бутерброда. Уже выходя из купе, Нана услышала за спиной недовольное бормотанье других пассажиров – ну и молодежь, бестактные, как нелюди.

Дверь за собой она аккуратно прикрыла. Двинулась в сторону тамбура.

За пределами интерната жизнь, оказывается, пахнет ничуть не лучше. И выглядит все так, будто медузу размазали по камням – прозрачно, но искаженно.

 

Все происходит, как должно, но, по большому счету, многое зависит от собственного зрения, думала Нана, здесь как раз и спецэффекты не помешают – только захоти, сотворишь и разрушишь мир.

Уверенность в непременном свершении задуманного или желанного, чудом или провидением, не оставляла Нану с самого раннего детства. Так однажды интернатовский ее приятель, Витька Соболев, похитил и потерял после ее любимую куклу, тряпичную Машку. Нана никак не выражала обиды, хотя тайком, конечно же, горевала и, как это случается с маленькими девочками, наделяя куклу человеческими качествами, приписывала ей собственные переживания и умоляла вернуться. А Соболева Витьку, наоборот, лишала всего человеческого и дразнила про себя попугаем.

Игрушка действительно вскорости возвратилась к ней – бабушка принесла: «С праздником». Это было в Нанин восьмой день рождения, бабушка еще тогда еще была более здоровой и могла навещать ее в интернате. Но что сделалось с Машкой! Волосы из прежних, коричневых, сделались белыми, платье оказалось вовсе не то, что раньше. «Ее путешествие было непростым, вот и поседела», - решила Нана. А Витька в конце концов превратился в самого настоящего попугая и сидит, наверное, до сих пор в живом уголке, в клетке, и клюет свое отражение, вереща.

Еще не однажды исполнялись самые странные просьбы девочки, главное – захотеть, знала она, и суметь увидеть.

Купе Наны находилось рядом с купе проводника, пришлось идти через весь вагон, длинный и душный, как желудок удава. Качаясь в такт движению, она проходила мимо открытых или чуть притворенных дверей. За одной из них она заметила молодую семью с ребенком – мужчина и женщина сидели напротив друг друга, первый читал газету, вторая обедала, а дитя, пыхтя, точно мышь, лазало по нижним полкам взад и вперед. Лицо его выражало капризную настойчивость. Нана наблюдала за ним пару минут, пока малыш не свалился на пол. Мать повернулась к нему с нервической гримасой и пролаяла:

- Прекрати елозить, тебе говорят! Сколько можно! Посиди хоть минуту спокойно!

В середине своего монолога она увидела Нану, вздернула подбородок. Малыш заревел. Отец не повернул головы, сковырнул что-то в щербистой ноздре, не отрываясь от чтения. Нане показалось, что он, смачно хрюкнув, отправил в рот, то, что сковырнул.

Она перевела взгляд за окно. Поезд шел медленно, тихи, непорочны, незапятнанны казались насыпи и кусты вдоль путей. Снова показались лисьи следы, Нана забеспокоилась и поспешила дальше.

В других купе можно было увидеть: компанию, играющую в карты, пожилую барышню в коротком топике и с вываливающимся из плотных брюк животом, двух стриженых «под ноль» парней и уставленный пивными банками столик. В одном пустом купе с верхней полки свесилась нога в нечистом носке.

Навстречу из тамбура в вагон зашел джентльмен, сильно напоминающий бульдога, в растянутой майке-безрукавке на совершенно круглом, как воздушный шар, животе. Поравнявшись с девушкой, бульдог стал старательно протискиваться между ней и окном и едва не втиснул ее в чужое купе. Наконец, он очутился позади, нырнул в один из проемов и закрыл за собой дверь. В коридоре остался режущий нос запах псины. Нана задержала воздух в легких, как при нырянии в воду, а остаток пути прошла, не глядя ни на что.

В тамбуре она стряхнула с кофты короткую, светлую, жесткую, как щетина, собачью шерсть, облокотилась о стену, сдвинула брови, решая что-то очень важное для себя. Размышления прервались распахнувшейся металлической дверью. Внутрь с грохотом вкатилась продовольственная тележка. Следом показались полные руки в голубых рукавах, затем сама буфетчица, точнее, ее грудь, затем голова с широким носом и таким тонким ртом, что казалось, будто вместо рта – ножевая рана. Нагнувшись вперед, через тележку, она нажала на ручку второй двери кончиками пальцев, чтобы протолкнуть свою корзину-магазин в переход между вагонами, но ничего не вышло. Только потом она увидела Нану, вжавшуюся в стенку с угольным ящиком, и сказала обиженно:

- А ты что стоишь, а? Не видишь?

Нана замерла, потому что лицо буфетчицы оказалось бараньим, глаза выпучились, а из разинутого рта-раны вывалился кончик толстого синего языка. Но, справившись с накатившей волной тошноты, она потянулась и резко отворила перед буфетчицей дверь в переход. В тамбур ворвалось кружащееся снежное облако, обдало холодом. Продребезжало стекло, прошуршали пакеты с закусками , уложенные в корзину, женщина в голубой форме с грубым рюшем и резном пластиковом колпаке на голове процокала тупыми копытцами вслед за тележкой. Уже закрывая за собой дверь, она обернулась, подозрительно оглядела через плечо тощенькую фигурку Наны и еще раз показала свой отвратительный язык.

 

Наконец, обе двери захлопнулись. Сделалось тихо. Колеса мерно постукивали: чу-дук, ду-дук, чу-дук, ду-дук. Вздохнув, Нана с силой надавила на ручку наружной двери. Та поддалась, с небольшим усилием удалось приоткрыть ее вовнутрь. Тут же ветер бросился в лицо. Нана задохнулась, проглотив изрядный кусок ледяного воздуха, зажмурилась, отдышалась, открыла дверь шире, вытянулась наружу чуть не всем своим нелепым туловищем, крепко вцепившись рукой в ледяной поручень, уже не замечая ни ветра, ни мороза.

Сначала она видела только снежный покров и летящие вдоль полотна узоры растений, похожие на естественное обрамление рисунка железнодорожной магистрали. Солнце пробивалось через плотные низкие облака у самого горизонта – закат. Ветер завыл в унисон с все ускоряющимся перестуком: чу-дук, дук-дук, чу-дук, дук-дук, ду-дук, ду-дук, ду-дук, ду-дук…

Лисы оказались совсем рядом, бежали наперегонки с поездом, стремительно догоняя Нану и, казалось, в своем неистовом беге смотрели прямо на нее. Нана даже присела, чтобы лучше разглядеть их. Стая скачущим рыжим пятном выделялась в сумерках. Она молча бежала, едва не парила по-над насыпью вдоль железной дороги. И лица у зверей были человеческими. Отражаясь в зрачках Наны, они то терялись в сумерках, то вновь появлялись, подобно тому, как надвигается волнами сон, ревниво-пугающий, но спасительный, неимоверно ясный, освобождающий от дурного кошмара реальности. А отблески фосфорицирующей зелени умных, пронзительных глаз, как луч, вонзались в душу, глубже самых острых на свете человеческих слов, которых Нана уже не помнила, да и не знала никогда.

Отпустив поручень, человеческая девушка выкинулась против и поперек стремительно уносящегося вслед электровозу пространства. Миг, и она почувствовала, как падение превращается в прыжок, как ледяной ветер скользит по кокону шерсти на ее теле, как помогает выровняться гибкий крепкий хвост. Нана с размаху врезалась в тонкий наст, перекувырнулась несколько раз через голову, а потом узнала в своих руках мгновенно взбухшие от удара подушечки лисьих лап и, не медля ни секунды, с колотящимся от неожиданной радости сердцем помчалась за братьями прочь от уходящего поезда – в необъятное поле вечной природы, без упрека принявшей ее в свое лоно.