Федор Ошевнев рассказ                                         

Встречный удар

Член Союза журналистов России с 1990-го и Союза российских писателей с 2014 года. Окончил химфакультет Воронежского технологического института в 1978 и факультет прозы Литературного института им. А.М.Горького в 1990г. Четверть века отдал службе в армии и милиции. Участник боевых действий. Прозаик, публицист, журналист. Автор одиннадцати книг, около тысячи журналистских материалов и более чем двухсот пятидесяти публикаций в отечественной и зарубежной периодике. 

Вечером на небольшой железнодорожной станции остановился пассажирский поезд. Среди немногих сошедших с него был и новоиспеченный старший лейтенант по фамилии Серков.

          Осторожно обходя лужи на перроне, чтобы не запачкать блестящие, начищенные еще раз перед выходом из вагона сапоги, офицер направился к автобусной остановке. Там он поставил свой командировочный чемоданчик на мокрый асфальт и оглядел знакомую привокзальную площадь.

Знакомую потому, что прикатил старший лейтенант в городок, где родился и рос, учился в школе, а потом именно вот с этой станции и отправился поступать в военное училище.

…Когда командир батальона объявил Серкову, что тому «предстоит убыть в служебную командировку» – в студенческий и грязноватый Воронеж, от которого до родины старшего лейтенанта, маленького районного городка и езды-то было всего ничего, – офицер привычно откозырял:

          –   Есть убыть завтра, товарищ подполковник…

          И только уже выходя из кабинета комбата, неожиданно понял, что вполне сможет на денек-другой заскочить к родителям, которых не видел уже больше двух лет.

          Казалось, ничего здесь не изменилось за минувшие годы. Уличные фонари горели через один, но автобусная остановка подсвечивалась оконами зала ожидания. Внутри - куча мусора, единственная лавочка поломана, а из дальнего угла, спрятавшись там от дождя, устрашающе ворчал на всех ничейный пес. Снаружи, по побелке, будку со знанием дела расписали – в основном бранными словами и выражениями.

          Но Серков ничего этого сейчас не замечал. Будущее представлялось ему  блестящим, как новая форменная звездочка, которую он, предварительно обмыв в стакане в кругу сослуживцев – армейская неписаная традиция, – недавно торжественно прикрепил к своему погону. В мыслях он уже встретился с родителями и с гордостью принимал их поздравления с новым званием.

          Моросило. Фуражка у старшего лейтенанта уже успела промокнуть, когда наконец подъехал полупустой автобус. Расталкивая остальных, к передней двери его рванулась юркая бабка с дородным мешком через плечо.

«Вот тебе и божий одуванчик, – невольно подумал, сторонясь поспешающей, Серков. – А прет, прямо как бронетранспортер…»

          Меж тем бабка, походя двинув поклажей по очкам пожилому мужчине в шляпе и с «дипломатом» в руке, проворно взобралась на ступеньку автобуса и прочно застряла со своей ношей в дверях. Не выпуская ее из рук, бабка молча и упрямо рвалась в салон.

          – Что же вы стоите, а еще офицер! Давно бы помогли! – сделал замечание Серкову поправлявший очки пожилой мужчина и брезгливо поморщился.

         

          Тот нехотя, опасаясь испачкаться,  высвободил увесистый мешок из дверей и боком пронес его в салон автобуса.

– Ну и ну! – заметил, опускаясь на одно из средних сидений, мужчина,  только что поучавший Серкова. – Первобытные люди и то культурнее были! – И порицающе покачал головой, косясь на обладательницу негабаритного груза.

Мужчине не возразили, но и не поддержали, и он со вздохом отвернулся к окну.

          Сидячих мест с избытком хватило на всех пассажиров. Водитель подождал немного, завел двигатель…

          – Э-эй! – раздалось с улицы. – Стоять, шеф!

          И в заднюю автобусную дверь с разгона вломилась разновозрастная компания парней, человек шесть. Они шумно сгрудились на задней площадке.

          Парни были чем-то схожи меж собой, хотя на вид все разные: один – едва не упирающийся головой в потолок автобуса, с пушкинскими бакенбардами; другой – среднего роста крепыш с короткими пшеничными волосами и такого же цвета усами подковой; третий – лысеющий коротышка с красными пятнами на испитом лице, отряхивающий от дождя фуражку-блин тигровой расцветки. Серкову тут же подумалось, что дешевое красное вино, которое пятнистый точно хлебал сегодня, предательски выступило у него на физиономии.

          Среди парней выделялся патлатый, с подбритыми висками подросток, и старший лейтенант про себя отметил, что взрослая компания – не для такого салажонка. А чуть позже понял, что общим в парнях было их развязное поведение и то, что все, включая подростка, оказались навеселе.

          Автобус отъехал от остановки. Испитой коротышка начал что-то увлеченно рассказывать товарищам, смачно матерясь почти через каждое слово.

          На остановках входили и выходили люди, рассказчик продолжал изощряться в ругательствах, компания парней одобрительно гоготала, а все остальные пассажиры делали вид, будто ничего не слышат.

          Впрочем, именно Серков внимания на нецензурщину сразу и не обратил: мысли его были заняты предстоящей встречей с родителями, да и вообще – подумаешь, эка невидаль, мат. В армии его - выше крыши.    

Однако сидящий рядом с Серковым мужчина – тот самый, в очках и с «дипломатом», – укоризненно посмотрел на офицерские погоны. Старший лейтенант почувствовал бичующий взгляд, понял молчаливый упрек… Но ругающегося парня не остановил, отчетливо сознавая: здесь одним замечанием не отделаешься. Решил выждать время – глядишь, может, всё само собой и утрясется.

          Мужчина в очках буркнул под нос что-то вроде: «Нда-а» – и повернулся лицом к компании, веселящейся на задней площадке. Открыл рот – видимо, чтобы одернуть хама-рассказчика, – однако в последний момент передумал и прикусил язык. Снова вздохнул и неудовлетворенно уставился в пол.

          «Жидок ты на расправу, дядя, – мысленно оценил Серков нерешительность «Интеллигента», как про себя окрестил соседа по автобусу. – Чужими-то руками, известно, любое дело делать проще. Великий принцип: «только не я» – сработал».

          А почему «не я»?

          Неожиданно ему вспомнилось, как товарищ-курсант когда-то рассказывал про самый сокрушительный удар в боксе: встречный. Это если кто-то на ринге пытается противнику прямым по челюсти въехать, а тот, уклоняясь,  одновременно  бьет соперника – вразрез в голову, и чаще с правой руки. Атакующий боец не ждет и не видит контрудара, скорость и сила которого удваиваются за счет   слагающихся движений спортсменов. Такой пропущенный встречный зачастую приводит к тяжелому нокауту. Впечатление со стороны: зарвался и нарвался. К слову, поговорка с подковыркой: «Тот, кто бьет, тот и падает» – известна почти любому мастеру кожаной перчатки.

Напоровшиеся на классический встречный, бывает, долго потом осторожничают. Даже на тренировках. Кругами по рингу бегают, пассивно бой ведут. А в единичных случаях бросают бокс напрочь из-за боязни вновь нарваться на этот страшный и коварный удар.

Вот «Интеллигент» и промолчал, учтя реальную вероятность нанесения подобного, в переносном смысле, встречного со стороны парней. Не проявляли активности и остальные пассажиры, да и сам Серков. Впрочем, он-то плюс ко всему опасался еще и негативной реакции со стороны начальства. Которое, получив сигнал об участии офицера в драке, вполне могло, не особо даже и разбираясь, наказать запятнавшего честь мундира и подразделения.

          Проехали еще две остановки. Бессловесный внутренний протест пассажиров нарастал. Правда, теперь в автобусе из способных как-то противостоять веселой компании оставалось лишь трое: офицер, Интеллигент да хлипкого вида парень,  усердно водящий пальцем по экрану смартфона, жаргонно – «рукоблудника». Нет, никто из них так и не решился примерить на себя активную роль, как часто в пиковых ситуациях и бывает.

          Что ж, «Интеллигент» расчетливо оценил обстановку и расстановку сил. Но, не глядя в сторону компании парней, и он, и сидящие в автобусе женщины, и старик со слуховым аппаратом выразительно посматривали на Серкова, должно быть, про себя возмущаясь: он-то, он, защитник Родины, почему молчит?

          А «защитника Родины» злили эти осуждающие взгляды. Нет, абстрактно он соглашался, что офицер всегда и везде должен  вершить справедливость, и что военная форма ко многому обязывает, и что… Но…

          Но по сути своей старший лейтенант не был героем – правда, и не стремился им хотя бы казаться в глазах окружающих (иные офицеры, он это точно знал, именно так и делали, красочно живописуя свои измышленные подвиги). И так как, ко всему прочему, Серков обладал весьма заурядной внешностью и силой, то частенько тяготился своим мундиром, отчетливо ощущая, какой тяжелый груз ответственности несет на плечах вместе с погонами, и понимая, что от этого груза не освободишься даже «в гражданке» и «на гражданке» – то есть в гражданской одежде и вне стен воинской части.

          Он и в училище-то поступал не по призванию или, скажем, семейной традиции, а за компанию с одноклассником, увлекшись офицерской романтикой. Да еще потому, что конкурс в выбранный военный вуз был небольшим. Однако судьба-владычица повернула всё так, что Серков-то курсантом стал, друг же его до проходного балла не дотянул и позднее угодил в солдаты.

          «Что, рискнуть одному выступить против шестерых? – рассуждал Серков, меж тем как автобус продолжал рейс. – Ну, было бы парней двое, даже трое – куда ни шло. Тогда бы и этот, в очках, тоже встал, а сейчас, скорее всего, промолчит. И вряд ли компания настолько глупа, чтобы затевать потасовку в салоне. Просто выйдут следом за мной на остановке и набьют морду. Это когда-то офицер с собой личное оружие круглый год носил, и можно было при случае хулиганам пистолетом пригрозить, а то и вообще под дулом до милиции довести. Сейчас – шалишь, пистолет только в наряд да на стрельбы. Ну, еще если начальником караула по сопровождению воинских грузов назначат, тоже на руки получишь. Или, может, оно и правильно? А то как шарахнут вечером сзади колом по голове – из своего же «пээма» смерть потом примешь. Если же бандюга стрелять не рискнет – все одно, «за утрату личного оружия» трибунал засудит. Куда ни кинь, везде клин. Вот и сегодня что получается: ты подставь морду, а мы кучей набьем. Самое же паршивое – попутчики-то: один посочувствует, другой пожалеет… но ведь никто не поможет. И уж явно не поедет к моему начальнику политотдела засвидетельствовать, что я “помогал наводить общественный порядок”».

          Поэтому Серков, подобно другим пассажирам автобуса, молчал, не реагируя на ругань, хотя многие из них этим молчанием человека в погонах были ох как недовольны.

          Тут подростку с подбритыми висками надоело стоять, и он плюхнулся на свободное сиденье позади «Интеллигента». Достал пачку «Примы», щелкнул зажигалкой, закурил. Со смаком затянулся и дым дерзко выпустил в затылок, прикрытый коричневой шляпой. Этого Интеллигент уже не стерпел.

          – Да как ты смеешь? Что за хамство! Сейчас же прекрати курить в салоне!

          – Заткни пасть, дядя, а то в момент по ушам схлопочешь. – И подросток выругался: равнодушно и трехэтажно.

          Остальные пассажиры автобуса замерли, мысленно возмущаясь столь откровенной наглостью. Бабка на переднем сиденье еще крепче вцепилась в мешок. Но никто не подошел к водителю и не потребовал отвезти распоясавшегося хулигана в милицию.

          «Осадить надо хама, извиниться заставить, – про себя негодовал и Серков. Но подспудная мыслишка удерживала от активных действий: – Зачем торопиться, по физиономии всегда получить успеешь…»

Гогочущие парни на задней площадке автобуса, смолкнув, недобро уставились на «Интеллигента». Под тяжелыми инквизиторскими взглядами мужчина заелозил на сиденье и стал растерянно озираться, ища поддержки. Достоинство не позволяло безнаказанно ругань спустить, а пойти дальше, на обострение ситуации, он трусил.

          Выход он всё же нашел, хитроумно переведя ее разрешение на Серкова.

          – Вот, товарищ старший лейтенант, до чего дожили. И на место поставить некому. За то ли воевали? – с пафосом закончил он.

          «Ты-то, скорее всего, нигде не воевал, – желчно прикидывал в уме Серков. – На “афганца” или “чеченца” совсем не тянешь… Но как ловко, паскуда, выкрутился! Если же мне сейчас промолчать, это будет позор… позор форме…»

          И офицер, ошибочно полагавший, что поведение его еще не было явной трусостью, пока к нему конкретно не обратились за помощью, ясно осознал, что теперь выхода нет: обязательно нужно действовать, и решительно, не надеясь на одни разговоры.

А он боялся действовать решительно, да и действовать вообще, зная, что неминуемо налетит на встречный удар. Он ведь, встречный-то, настолько многообразен и коварен, что подстерегает нас всю жизнь и на каждом шагу. Можно просто бояться самодура-начальника или прослыть «неудобным» человеком, с которым каши не сваришь, и уже одним этим нажить себе кучу врагов. Можно опасаться, что тебя, из элементарной вредности, «на всякий случай» доведут до инфаркта или что потеряешь теплое местечко. Можно много претерпеть даже из-за своего таланта, который бесталанным коллегам всегда не по нутру, и они всячески будут жрать и подставлять тебя. Много чего можно…

Впрочем, можно, как и в данном конкретном случае, бояться заполучить самый настоящий, без кавычек, встречный удар кулаком в зубы, а позже – как минимум строгий выговор в личное дело или даже неполное служебное соответствие: своего рода нокдаун.

          Проиграв в уме ситуацию, Серков ответил:

          – Ну, знаете… Если бы это касалось меня лично, я бы его быстро на место поставил.

          Патлатый подросток прямо-таки взвился с сиденья, выплюнул сигарету, подскочил к офицеру, брызнул слюной и завизжал:

          – Чего-о? Да я те, летюха, башку набок заверну! Плевком урою! Кровью харкать будешь! Всю жизнь на лекарства пахать!

          Угрозы и ругань лавиной посыпались на Серкова. Подросток был взбешен. Да как кто-то посмел поставить под сомнение его, его силу, когда на задней площадке стоят пятеро здоровенных лбов, которые простым присутствием своим помогают испытывать такое сладостное – особенно по малолетству – чувство власти над окружающими?!

          Сидеть и дальше сложа руки для офицера теперь было опасно физически, и он резко встал. Подросток на полуслове прервал угрозы и отскочил в сторону кабины водителя, полагая, что старший лейтенант сейчас кинется в драку и окажется меж двух огней. Не угадал. Тот, не спеша, прошел на заднюю площадку, к враждебно выжидающим парням и, обращаясь ко всем, а в глаза смотря самому высокому, с пышными бакенбардами – считая его верховодом, – спросил:

          – Мужики, вы не с Водокачки, а?

          Водокачкой на местном жаргоне называли местный микрорайончик между основной, старой частью города и вокзалом – территорию с дурной славой. Там запросто можно было схлопотать по шее за здорово живешь, если никого из обитателей его не знаешь.

          – А чё? – в штыки отпарировал высокий.

          – Вы Лося знаете? – уточнил Серков.

          …С Лосем он когда-то сидел за одним школьным столом. Второгодник пришел в их класс в седьмом, дотянули его с грехом пополам до окончания девятого, а потом  горе-ученик школу бросил, будучи абсолютно равнодушным к знаниям. Зато в  шестнадцать лет он уже сформировался во взрослого мужчину с фигурой атлета, а боролись подростки с ним в шутку кучей на одного.

          Вскоре Лось снискал себе могучий авторитет среди молодежи города своими победами в уличных драках, в которые чрезвычайно полюбил ввязываться,  нередко провоцируя их самолично.

          Когда Серков поступил на первый курс военного училища, Лось угодил под суд: опять же за драку. Года через полтора любитель помахать кулаками освободился по амнистии и стал работать шофером в местном автохозяйстве – на водительские права каким-то чудом сдать экзамены в колонии он таки умудрился. К тому времени здоровяк вместе с престарелыми родителями переехал в район Водокачки и  быстро утвердился там в авторитете среди местной шпаны.

Пожалуй, Серков был единственным, с кем из одноклассников Лось при встречах поддерживал приятельские отношения. Почему?

          Все три года совместной учебы он списывал у отличавшегося прилежанием соседа домашние задания и «выезжал» на контрольных. В какой-то степени именно будущему офицеру второгодник был обязан даже переходом из класса в класс. Видимо, чувство своеобразной признательности непроизвольно впечаталось у Лося в сознание, а уж коль он что-то запоминал, то накрепко.

          И еще. Серков никогда не относился к нему, как к отпетому хулигану,  конченому человеку, даже и после его отсидки. Для курсанта – тогда – он был и оставался просто товарищем школьных лет.

          Примечательно, что уже после его ухода из школы и он, и Серков несколько раз оказывались по разные стороны дерущихся компаний подростков. В таких случаях Лось, заметив  бывшего однокашника, предупреждал его коротким: «Уйди!» – и махался дальше с другими противниками. Самое интересное – все сражающиеся это воспринимали как должное…

          Вот на старом знакомстве офицер и решил сегодня сыграть.

          Стоящий рядом с высоким парнем его усатый дружок-крепыш вроде бы заинтересовался ситуативно и спросил:

          – А ты что, разве Лося знаешь?

– Кореша, – почти не моргнув глазом, ответил Серков и тут же перешел в наступление: – Слушай, скажи ему, чтоб перестал здесь курить, – и кивнул на  подростка-агрессора.

          Усатый оказался инициативен.

          – А ну, закрылся! И не чади пока! – повелительным тоном указал он патлатому, занявшему выжидательную позицию позади офицера.

Возмутитель спокойствия разом обмяк и покорно опустился на ближнее сиденье. Сгорбился на нем боком, исподлобья зыркая назад. И даже отброшенную по ходу «холодной», словесной войны сигарету самостоятельно притоптал.

          «Да-а… – невесело подумалось Серкову. – Вот и получается, что, имея нужные связи, можно не только дефицитную дубленку по смешной цене отхватить или там дубинноголового отпрыска в престижный вуз протолкнуть. Со связями – особыми, конечно, – и в темном углу по морде уже не схлопочешь…»

          Пока суть да дело, усатый пожелал продолжить неожиданное знакомство.

          – Ты, похоже, местный? – полюбопытствовал он у старшего лейтенанта.

          – Да уж… Как говорится, здесь родился, здесь учился… В школе, конечно, – нехотя уточнил тот.

          – Служишь-то щас где? – подключился к диалогу еще кто-то из компании.

          И пошли общие вопросы-ответы: с кем учился, с кем «ходил» в старших классах, кого, кроме Лося, помнишь, на какой улице живешь – жил, вернее. Но, беседуя с парнями, Серков неотрывно ощущал на себе взгляды остальных пассажиров, в которых, казалось, читалось: «Ах, ты, оказывается, такой же, как и они. Даже хуже: замаскировался, форму офицерскую надел. А мы-то думали…»

          Любую форму, а тем паче офицерскую, очень легко опорочить. И если какой-то алкоголик валяется в ней около водочного магазина, то наблюдающие такую неприглядную картину люди невольно отождествляют с этим забулдыгой всех служивых: вот, мол, какие вы на самом-то деле…

          Форма – это ж своего рода ярлык. Однако если около того же магазина будет валяться пьяный в «гражданке», мы лишь с большей уверенностью сможем предположить, что это скорее простой работяга, нежели доктор каких-то наук…

          Несмотря на то, что Серков тогда чувствовал себя заложником ситуации, – понимал ведь: пассажиры автобуса мысленно уже приравняли к его военной форме и «содержанию» любых офицеров – от Калининграда до Сахалина, – просто так отойти от компании парней он теперь не мог.

          Когда же старший лейтенант вышел вместе с ними из автобуса в центре города и волей-неволей должен был с попутчиками за руку попрощаться, тот самый, с красными пятнами на лице, коротышка, который смачно матерился в автобусе, задержал ладонь Серкова в своей и жаждуще предложил, как утвердил:

          – Слышь, начальник… По сто пятьдесят и огурчик, за встречу. Кабак-то рядом… – И завершил свои слова виртуозным ругательством.

          Дураку было понятно, что угощать всех должен именно Серков.

          Усатый потянул было коротышку за рукав куртки, вроде: да ладно тебе, пошли. Но тот рукав выдернул и возражающе бросил дружку:

          – А чё такого? Лосю, значит, он кореш, а с нами почему выпить не хочет?

          Усатый подумал-подумал и промолчал.

          «А вот очкарика бы этого сейчас сюда, – внутренне вскипев, подумал Серков – Ишь как подленько хмыкал, когда я из автобуса выходил! Посмотрел бы, как ты здесь, на моем месте, стал бы выворачиваться… Заполучи-ка, Серый, новый «встречный»: пить-то я с ними не буду, это уж точно красномордый-пятнистый отметил, а попробуй об этом сказать, если они меня уже почти своим считают…»

          Тут подросток с подбритыми висками, «закрывшийся», как приказал ему в автобусе верховод компании, впервые оживился, почувствовав, что опять становится «горячо». Придвинулся к офицеру и стал сзади и чуть правее него:  удобнее будет с маху врезать чужаку по скуле, если дело все же дойдет до разборки.

          Но Серков драться и теперь отнюдь не собирался. Он вытащил из кармана кителя сиреневую пятисотрублевку и продемонстрировал автобусным попутчикам.

          – Мужики, – сказал старший лейтенант, – я своих стариков два года не видел. Может, вы дернете сами за мое и их здоровье, а я пойду? – и осторожно протянул купюру красномордому-пятнистому.

          – Обижаешь, начальник, я не нищий.

С этими словами усатый так двинул в бок своего приятеля, сунувшегося было к дармовым деньгам, что тот зашипел от боли и руку зло отдернул. Серков же молчал, продолжая держать перед собой крупную купюру и не зная, что делать дальше. 

          Усатый явно хотел еще что-то добавить, но передумал и  распорядился:

          – А ну, погнали отсюда!

          И компания отошла от офицера, к вящему неудовольствию патлатого подростка.

          «В общем, всё получилось гадко, – подвел итог инциденту Серков. – Ну, да и хрен с ним. Кое-как выкрутился…»

          Ему мучительно захотелось выбросить ту злополучную откупную «пятикатку», но – только на один момент. Потом он столь же быстро уверил себя: деньги здесь вовсе ни при чем.

          Дождь кончился, еще когда Серков ехал в автобусе. Не разбирая дороги, не обращая внимания на выпачканные в грязи сапоги – совсем недавно такие начищенные, блестящие, – старший лейтенант шел по улице, которая помнила его первые шаги. Желанный родительский дом почему-то уже перестал сильно манить, да и вообще офицер недоумевал: с чего это он так стремился сюда, в маленький, столь неласково встретивший его, когда-то родной город…