Ирина Колесникова  рассказ                                         

Птичка над моим окошком

Родилась в Йошкар-Оле в середине прошлого столетия, в военной семье. Закончила Казанский институт культуры (режиссура массовых праздников и представлений), чтобы прокормить семью работала не только по специальности, но и музыкальным работником, воспитателем в детском саду, страховым агентом. Рассказы  публиковались в республиканской и центральной прессе, в сборниках «Дружба» и журналах «Литера» (РМЭ), в журналах «Роман-журнал 21 век», «Молодая гвардия», «Литературная учеба», «Казань». Живёт в Йошкар-Оле.

                                                                                      Моей бабушке Ольге Ивановне Шашкиной                                                                                                                         с низким поклоном и поздним

                                                                                                                                     признанием в любви.

 

Радость есть в каждом дне жизни, надо просто узнать ее и не пробежать мимо. Даже минутка радости, словно глоток чистой воды, помогает душе - не скрючиться  обгоревшим листиком, а продолжать жить, надеяться, мечтать. Когда у человека впереди вся жизнь и нет в нем ни болезней, ни грехов – верится, что можно даже взлететь высоко-высоко, нужно только найти большую радость. Такую, как во сне, когда Ольга летала над землей и жалела каждого махонького жучка, каждую тонкую травиночку. Ей казалось, что она может защитить и уберечь их, словно детей своих, от возможных бед. Не были помехой для таких снов ни колючий соломенный матрац, лучше которого она ничего не знала в детстве и юности, ни острые локти и коленки братьев и сестер, спящих рядом. Ольга верила - это являлось счастье, и проснувшись, долго не открывала глаз, чтобы продлить свидание с ним.

 

Ах, не будите меня, молоду,                                                                                                                            Рано, рано поутру!

Разбудите молоду

На солнечном восходу.  

 

Мне опять снились сны моей бабушки, они томили меня возможностью что-то вспомнить, понять и принять. Мое сознание двоилось, родная бабушкина рука ложилась на мой лоб. Дочка чмокала губешками в своей кроватке, возилась и пищала. Надо вставать, менять пеленки, кормить ее. Ох, нет! Моя дочка давно уже выросла из пеленок. Это мать моя в люльке-качалке разбросала мокрые ветошки пухлыми ножками. 

 

Солнце еще не поднялось, а оконце напротив стало уже полупрозрачным. Муж Егор опять не ночевал дома, но это и к лучшему: без него спокойней. Больная свекровь спит на печке, пока дитятко не заплачет. Потом услышит и сползет к нему, присмотрит до возвращения Ольги из свинарника. Спасибо добрым людям, дали ей временную работу  поближе к деревне, здесь добежать-то всего ничего, да и не от зари до зари спину гнуть, как в поле. Хоть кормить свиней и убирать навоз - дело не ахти, какое легкое! Главное - работать с душой, и все сладится. «Наелись, напились, и хвостики завились!» - разговаривала с поросятами Ольга, поглаживая их розовые бока после кормежки.

 

Когда солнышко взойдет,

Пастух выйдет на лужок,

Заиграет во рожок.

 

Память о бабушке приходит ко мне внезапно, и во мне начинает звучать ее негромкий, ласковый голос. Бабушка, когда была жива, вечно что-то напевала, веселила шутками-прибаутками. Каждый проведенный с ней день расцвечивался  стихами и сказками, рассказанными ею наизусть. Больше всего будоражили меня бабушкины воспоминания, их необычайность закреплялась в памяти, словно куски цветного фильма, с годами приобретающего большую резкость и смысл. В нашем детстве она часто вспоминала своих братьев и сестер, с которыми и переписка-то давно не велась, недосуг было со всеми хлопотами. Перечисляла всех, живых и ушедших, загибая для памяти свои натруженные  узловатые пальцы, и обязательно ласково, как было заведено в их семье, называла по именам: Николенька, Ванюша, Надюша, Натальюшка… А вот старшего брата называла только Георгием, это для нас он потом стал просто дядей Жорой.

 

Бабушка моя, Ольга Ивановна, была вторым старшим ребенком в семье. В начале двадцатого века ее мать, Анна, одна вывезла своих детей из Польши в Россию и последнего, девятого мальчика, родила прямо в телеге, до истерики перепугав всех ребятишек. Каких  только ужасов не натерпелись они за долгий переезд, к концу которого в живых  осталось шестеро грязных, вшивых, голодных чад. Всю оставшуюся жизнь Анна батрачила на  детей и приютивших их родственников. В сорок с лишним превратилась в высохшую сгорбленную старуху с пристальным недобрым взглядом и маленькими измочаленными ручками. На внутренней стороне крышки ее старого сундука долго хранилась приклеенная туда фотография: белолицая гордая красавица с толстой темной косой, как сказка из другой жизни, светло и строго смотрела на потомков. Детей своих Анна не баловала и редко жалела: не было для этого у нее ни времени, ни сил. С шести лет ребятишки шли в люди - прислуживать и нянчить чужих детей, чтобы не быть обузой для семьи. Зарабатывали обноски, объедки, подзатыльники. С восьмилетнего возраста еще и  посещали церковно-приходскую школу, где срок обучения мальчиков определялся их способностями, а девочек - по мере надобности. Ольга пошла в школу переростком после прихода Советской власти, научилась только писать печатными буквами и читать по слогам, потому что с пятнадцати лет добровольно записалась в колхоз, и от зари до зари горбатилась в поле. Боль от непосильной работы постепенно перетерлась в молодом теле, и через несколько лет из всех тягот в мир вылупилась не хилая девчонка, а крепкая, как морковка, девушка с задубевшей кожей на больших ладонях. Выгоревшие на солнце русые волосы, туго убранные в одну косичку, крупный нос клювом и круглые, блестящие, как у боевого петуха, глаза на таком же круглом щекастом лице – не красавица, не в мать. Зато - озорная:  частушки и прибаутки сыпались из ее рта как горох. Парни побаивались выяснять с ней отношения и обходили стороной.

 

Не ходи, милай, за мной,

Не виляй словами.

Мне не нужен ухажер

С рваными штанами.

 

 Поэтому, наверное, и вышла замуж уже тогда, когда ее однолетки имели  по нескольку детей.

Ох, Егорка, ты Егорка,

Ох, Егорка – маков цвет,

Я бы Федьку полюбила:

Он богатый, а ты – нет!

 

Выбрала такого,  на которого ни одна девушка не позарилась - красивый парень был. Никого не послушалась, пожалела непутевого. Мать так и не простила Ольге своеволия, но на крестины внучки пришла, даже имя ей сама выбрала – Валентина. 

Мужа своего первого, Егора, бабушка почти никогда не вспоминала, и сердилась на наши расспросы о нем. Единственно, что удалось от нее узнать, так это то, что он был - пьяница, гуляка и дебошир. После свадьбы бил и гонял Ольгу не только по дому, но и по всей деревне. Потом проворовался в колхозе, его судили и упекли в тюрьму. Свекровь не вынесла позора, умерла быстро. Бабушка похоронила ее, собрала в узелок нехитрые пожитки, заколотила ставни и дверь дома досками, привязала шалью  ребенка на спину и пошла пешком в чужой районный центр, где обосновался после учебы в ремесленном училище ее старший брат.

Дороги, дороги! Как много их в наших судьбах! Почему и у бабушки, и у матери моей, и у меня было столько трудных дорог? Как мы вынесли их? - Сейчас  вспоминать об этом страшно. Если б знали заранее, куда они приведут – вряд ли отправлялись бы в путь. Наверное, дороги передала нам по наследству бабушкина мать, наша прабабушка Анна.

 

Первая самостоятельная дорога судьбы показалась Ольге трудной и длинной: она часто сбивалась с пути, ночевала в лесу, мокла под дождем. Босые ноги в кровь избила, боялась, что ребенка уморит. В деревнях, через которые проходила, ей бросали милостыню, принимая  за нищенку. Наконец добралась. Еле доползла до барака, который ей указали, без стука распахнула дверь в горницу, повалилась на колени: «Братушка, помоги за ради Христа!»  И завыла в голос, заплакала от счастья, что дошла. 

 

Весь жизненный опыт Ольги являлся из боли и соизмерялся с болью. Помню как бабушка говорила, заменяя слово «очень» - словом «больно»: «больно страшная»,  «больно тяжелая», «больно темно». Когда очень много лет назад  брат Георгий намекнул, что есть для нее подходящий жених, вдовец, Ольга ответила:  «Больно надо!» Еще одна боль была не нужна.

 

Первые радости самостоятельной жизни Ольга запомнила навсегда: первые денежки за работу на прядильной фабрике, первые ботиночки, вкусно пахнущие свежеокрашенной кожей, для дочки,  первый костюмчик из темного сукна для себя, первый букетик садовых цветов, подаренный солидным человеком, который - не чета некоторым. Все как у людей, честь по чести.

 

Среди долины ровныя,

На гладкой высоте,

Цветет, растет высокий дуб

В могучей красоте.

 

- Ты хоть чей-то ему сказала? - допрашивала ее Маняша, жена Георгия, после сватовства

Николая Петровича. Ольга, не в состоянии ответить, покачала головой.

- Ты че, так и просидела, как истукан, пока он говорил?! Вот малахольная! Замуж–то за него пойдешь?

Ольга пожала плечами и вдруг заплакала, завыла, как от большого горя, спрятав лицо в ладонях.

- Ты че, Оль? – испугалась Маняша, - Обидел, что ли?

- Не-ет! – выдавила из себя Ольга, - Срамота-то, срамота-то какая!

Ах, скучно одинокому

И дереву расти!

Ах, горько, горько молодцу

Без милой жизнь вести!

 

Николай Петрович Кантонистов - мужчина видный, полный, бездетный и не слишком молодой, был неожиданным счастьем в жизни  бабушки. Не долгим и трудным, как и все ее счастье. За ним бабушка и моя мать, которой он заменил отца, жили, как он и обещал, словно за каменной стеной целых десять лет. Николай Петрович работал директором кондитерской фабрики, и в доме всегда был достаток.

« Не приведи, Господи, не потрафить хорошему человеку!» - ежедневно молилась Ольга,  отстирывая белые рубашки и белье мужа. Драила до блеска деревянные полы, а когда муж приходил с работы -  помогала раздеться и снять обувь, мыла его потное, рыхлое тело.

- Трудно тебе, Оленька? – спрашивал Николай Петрович, поглаживая своими мягкими ладонями ее натруженные мозолистые руки,  и бабушка таяла от тепла и сочувствия.

- Ниче, я привыкшая! Справимся, Бог даст.

 

Уставала жутко. Вот и Валька нервы мотала: нет, чтобы матери помочь, так она целыми днями бегала с ребятней на улице – не найдешь, не докличешься! Придет вечером -чумазая,  с грязными ногами - и шасть в постель, на белые простыни! За ноги приходилось вытаскивать да к корыту тащить. Хорошо, если Николай Петрович не видел, а если видел – хватался за плеть и грозился жену учить, как с дитем обращаться. Говорил, что Вальку он любит крепче, чем родную дочь.

- Я что, каторжная какая ? – обижалась Ольга. – Изголяются, как хочут, никакой помощи и уважения ни от кого нету!  

Николай Петрович остывал, гладил жену по голове и просил виноватым голосом:

- Потерпи, Оля, подрастет девчонка - сама помогать будет.

 

Но и для Ольги радости были, чего грешить понапрасну? Муж ей достался - на зависть всем товаркам: добрый, щедрый, не пьющий, уважаемый мужчина со своим домом. А в этом доме -  каких только вещей не перешло по наследству молодой жене от умершей: посудные сервизы, столовое серебро, дорогая одежда, отрезы тканей, обувь, украшения – обо всем этом она никогда и не мечтала! Большую часть гардероба раздали нищим – так захотел Николай Петрович, а из ткани  Маняша постепенно  нашила Ольге, себе и Вальке новых модных нарядов. Помню желтую от времени фотографию, казавшуюся мне очень древней: неправдоподобно молодые бабушка и тетя Маня стоят в старомодных странных платьях по обе стороны высокого деревянного стула, на котором сидит девочка - моя мама. На лицах - спокойствие и уверенность в будущем на сто лет вперед.

 

Беда случилась неожиданно: с утра еще здоровый и веселый Николай Петрович умер после совещания на рабочем месте. Сказали – инфаркт. Мне до сих пор больно думать об этом. Спасибо тебе, добрый человек, за созданную тобою надежную семью, в которой родные мне люди обрели  силу и уверенность в себе.

 

Моя жизнь и жизнь моих предков кажутся мне повторением одних и тех же копий в замкнутом круге  вечного времени с разновидностью причин, приводящих к одному итогу. Каждый раз, протестуя против неизбежности событий, я плакала по ночам голосом моей бабушки тоненько и надрывно. Как и моя бабушка, я навсегда осталась одна с ребенком на руках  в тридцать шесть лет. Любить, кроме своих детей, было некого.

 

Валька пугалась матери: всегда строгая и энергичная, Ольга после смерти мужа слонялась по дому, словно тень. Неожиданно замирала посредине комнаты и беспомощно оглядываясь, забывала, что хотела сделать. Все падало из рук, она опускалась на табурет, закрывала лицо ладонями и, покачиваясь из стороны в сторону, выла тоненько и жалобно, как раненый зверь. Видеть это Вальке было страшнее, чем получать материнские затрещины. Деньги, отложенные Николаем Петровичем на черный день, заканчивались, и Маняша начала уносить на московскую барахолку нажитое им имущество. Но и эти деньги быстро таяли, надо было Ольге искать работу. Директор школы, где училась дочь, предложил оформить ее уборщицей. Пришлось возвращаться в жизнь.  Очень хотелось моей бабушке, чтобы все было не хуже, чем у людей, чтобы ребенок ее не привыкал к бедности после хорошей жизни.

 

Господи, как это мне знакомо! Бабушка моя Ольга  недосыпала, работала одновременно уборщицей, прачкой, курьером. Но и у меня, когда я закрывала глаза, от хронической усталости в голове сверкали электрические разряды. Я не сломалась лишь потому, что все это однажды уже пережила моя бабушка Оля.

 

Забот о хлебе насущном стало меньше, когда в Ольгином доме поселилась старая немка Эльза Генриховна. До революции Эльза Генриховна работала гувернанткой у господ. А после революции не сбежала на родину, где родственников у нее совсем не осталось, а устроилась в обычную школу  обучать рабоче-крестьянских детей немецкому языку. При школе и жила в небольшой комнатке под лестницей, терпела обиды от мальчишек: то оконное стекло разобьют, то из вещей что-то стянут. Вот директор школы и уговорил Ольгу, которая нуждалась в деньгах, принять в свой дом учительшу.  Хоть Эльза Генриховна   и была умной и  воспитанной женщиной, но отношения между нею и Ольгой не сложились с самого начала. И дело было не в том, что приходилось перетирать и перестирывать весь ее хлам, ведь сама Эльза Генриховна из-за старости, занятости и барских привычек не могла этого делать. Дело было в Вальке. Привыкшая к хорошей жизни дочь, закончив уборку в комнате жилички, явно предпочитала общество немки общению с матерью. Конечно, у Ольги не было таких хороших манер, как у учительши,  и не было времени часами чесать с дочерью язык от нечего делать. Немка   предпочитала общаться с хозяевами на своем родном языке, объясняя тут же смысл сказанного на ломаном русском. Терпения не хватало, Ольга сердилась, уходила к себе и уже со своей половины кричала что-нибудь обидное для жилички.  А дочь все  меньше считалась с ней, и манеры у нее появились барчуковые. Стала мать одергивать, словно прислугу какую! Ольга не выдерживала,   хватала первое, что попадалось под руку,  и лупила Вальку.

 

- Ну и что? – спрашивала Маняша, наблюдая за их жизнью, - Плохому - она ребенка не научит, а хорошее - Вальке всегда пригодится. Немка не вечная, а ты - все-таки мать. Небось,  легче стало на немецких-то харчах? Вот и терпи.

 

Валька преображалась на глазах, взрослела. Осанкой, походкой, поворотом головы – всем стала похожа на молодую бабу Анну: лицо светлое, взгляд пристальный и длинная каштановая коса за спиной. «Моя хорошая» - так по-русски называла ее немка. И Ольга, забыв про обиды, думала, что лучше ее дочери на всем белом свете нет. А когда на Валькины успехи в школе обратил внимание сам директор, и дочь принесла матери свой Почетный лист, Эльза Генриховна, осторожно опустившись на краешек стула напротив Ольги, сказала ей по-русски: «Ольга Ивановна, ваша дочь –  это ваше будущее, берегите ваше будущее». Радость-то какая!

 

Войну не ждали, она началась неожиданно и навсегда изменила жизнь каждого из них. Вспоминала Ольга ту страшную  ночь и страдала от угрызений совести, а поделиться болью было не с кем. Тогда пришли за немкой. Старая Эльза  Генриховна, заспанная, в ночном пеньюаре, долго не могла понять, что от нее хотят. Бесцеремонные гости перерыли все ее вещи, заставили одеться и выйти в коридор. Трясущимися руками Эльза Генриховна продолжала застегивать ворот платья, когда ее толкнули в спину, и она налетела на застывших от ужаса хозяев.

 

- Моя хорошая! - обняла она Вальку, увидев ее огромные от страха глаза. Но Ольга - откуда только взялись силы? - оттолкнула немку и, не узнавая собственного голоса, крикнула ей в лицо: «Не смей, немецкая шпионка!»  Немка осела, ее подхватили под руки и вывели на улицу. Уже от калитки они опять услышали ее голос: «Я не есть немецкий шпион! Я люблю Россию, я люблю вас!»

 

На следующий день Ольгу с дочерью вызвали на допрос. Ольга крепко-накрепко запретила дочери открывать рот.

- Если что - я виноватая, и все тут! – приказала она перепуганной Вальке.

Слава Богу, все обошлось. Отпустили. Но непонятно, почему все знакомые им люди, кого они встретили на обратном пути, перестали их узнавать и здороваться с ними. Прямые, как столбики, они вошли в свой дом и, не сговариваясь, сели рядом на скамью у печки.  Так и просидели, не проронив ни слова, до прихода Маняши.

- Живы, что ли? - с порога спросила женщина.

- Покуда живы, - раздергивая губы, тихо ответила Ольга.

- А немка-то ваша, слышали? - еще ночью во время допроса умерла. Сердце, видать, не выдержало, - и осеклась, увидев стеклянные глаза хозяев.

 

Первая заплакала Ольга.

- Умаялась я, умаялась я! – повторяла она, словно в бреду, - Не могу больше!

Валька заболела, только через неделю доктор разрешил ей вставать. За то время никто из  подруг и знакомых так и не пришел ее навестить.

- Понятное дело - война! – переглядываясь между собой, говорили мать и тетка.

Перед отъездом в эвакуацию взрослая девочка в последний раз открыла толстую тетрадь, в которой вела свой дневник. Эту тетрадь в кожаном переплете ей подарила  Эльза Генриховна. «Я никому ничего не прощу!» записала Валька крупными буквами, прощаясь с детством. 

 

- Бог простит! – говорила моя бабушка тому, кого не хотела прощать. Простит. Только неизвестно что лучше: прощение Бога или его равнодушие к нашим мольбам? Потому как Бог простит после того, как накажет. Сможем ли мы выдержать его наказание? 

 

Прощальный, багровый закат над Москвой, битком набитый поезд с беженцами,  ругань, вонь, духота, вши, обжигающий кипяток в железных кружках вместо еды, погоня за куском хлеба на редких остановках. Они выдержали все это потому, что где-то в будущем их ждали мы, потомки. Все еще было впереди!

 

Впереди… Но вот уже в прошлом Алма-Ата  с душными крикливыми базарами, полуголыми, загорелыми до черноты, ребятишками и жизнь в эвакуации. Казахскую речь  Ольга долго помнила: «Кизимка бар? Баранчук бар?» А как же, надо было понимать людей, с которыми бок о бок жили! Позади Сибирь и Валькина учеба в техникуме. Выжили, выучила дочку, в люди вывела. Ольга понимала, что пришлось бы им гораздо труднее, если бы не те тюки, которые Валька, ругаясь с матерью, все же помогала ей всюду таскать за собой. В них были вещи Эльзы Генриховны, их продавали или меняли на продукты. Да и пальто, и платья для дочери потом уже шили из немецкого сукна и необычайно красивых шелков, вышитых вручную тонкими разноцветными нитями: пусть люди видят, какая она у нее красавица! Только счастья эти вещи никому не принесли.

 

Ничего, что Ольге пришлось пожить одной, пока дочка обустраивалась на новом месте, куда после учебы ее направили на работу. Зато когда дочь вышла замуж и у нее родился первенец, Ольгу  уважительно позвали в ее семью. Новорожденная бабушка всю дорогу на поезде из Новосибирска проплакала от счастья.

 

- Валька, Валюшка, доченька, не бросай меня, за ради Христа! Я очень по тебе стосковалась! - доплакала уже при встрече на  перроне. И уже дома, увидев внучку, совсем растаяла и залепетала. - Крохотулечка, пузанчик ты мой! Пикуняточка  моя!

 

Птичка над моим окошком

Гнездышко для деток вьёт

То соломку тащит в ножках,

 То пушок в носу несёт.

 

У меня не было в детстве возможности подробно рассмотреть своего отца: я его

боялась, да и общался он со мной редко. Запомнила больше бабушку и мать. Бабушку помню даже на ощупь: мягкие добрые складочки на щеках и вокруг глаз, выпуклая большая родинка у носогубной морщинки, крупный нос и теплые губы, которые я ощущала то на своей щеке, то на лбу. За бабушкиной спиной я была «как у Христа за пазухой», мне все дозволялось и все прощалось, если рядом была она.

 

С севера мы переехали жить в маленький военный поселок Марьино  под Симферополем. Ребенком я была самостоятельным  и однажды ушла со своего двора на соседнюю стройку. Там попыталась ботинком проверить на прочность редкий для юга лед в строительной яме, но поскользнулась и скатилась в яму. На всю жизнь запомнила жуткий страх и свои скрюченные пальцы, цепляющиеся за комья застывшей грязи. Спасла меня случайная прохожая, прибежавшая на мой крик. Помню, бабушка голосила, когда они вдвоем с мамой растирали меня спиртом. Но я все же заболела, болезнь была долгой и серьезной, весной врач даже посоветовал ежедневно носить меня к восходу солнца на берег Крымского водохранилища. Такую ношу могла взять на себя  только бабушка. Как вынесла она на руках крупного трехлетнего ребенка и два километра пути в любую погоду: туда и обратно?

 

- Бабушка, ты старенькая?

- Знамо дело, старенькая.

- У тебя ножки болят?

- Болят, куды денешься?

- А зачем ты носишь меня на ручках?

- Чтобы ты, птенчик мой, не болела.

 

Бабушка живет во мне, как и все мои предки. Потому что время от времени просыпаются во мне знакомые и незнакомые голоса, снятся и мерещатся события давно прошедшие или никогда не происходившие со мной. А иногда сны предсказывают явь. Что это? Может быть, виток времени, ушедший, вроде бы, навсегда,  иногда  стекает со своего пути, как воск от горящей свечи, на наш замкнутый мир?

 

Помню летние душистые ночи в Крыму. В саду возле дома допоздна засиживалась вся моя родня, даже тетя Маня с дядей Жорой, когда приезжали к нам из Москвы погостить. Дядя Жора, с закатанной до бедра пустой штаниной, брал меня на руки и, не слушая женских воплей, прыгал по дорожкам сада, опираясь на единственную ногу, и свободной рукой на костыль. Я боялась и крепко держалась за его шею, а он смеялся и говорил, что из него выйдет хорошая нянька. Дядя Жора много и страшно рассказывал о войне, вспоминал, как вражеские танки елозили по окопам, чтобы разорвать в клочья советских солдат. Ему оторвало гусеницей ногу, но он выжил! Наверное, потому что впервые в жизни молил Бога о помощи. Я мало что понимала, я просто слушала и запоминала.

 

Случилось так, что мои родители отпустили меня  с тетей Маней и дядей Жорой в Москву на целый год! Через много лет я поняла, что там мне был дарован рай, незаслуженный и очень, очень короткий. Вся родительская опека в то время сводилась к письмам, в конце которых бабушкиной рукой было обязательно накорябано: «Здраствуй нинаглядная моя пикуняточка…»

 

Последствия разлуки были очень тяжелы для всей нашей семьи: мы отдалились друг от друга, и ощущение чужеродности осталось у меня на всю жизнь. Вернули в семью меня насильно, вопреки моему желанию и просьбам московских родных, - так настоял отец. Вскоре родился мой брат, и хлопот с ним было столько, что доставалось даже мне, пятилетней избалованной девочке. Долгие дежурства у его кроватки, мытье грязных горшков - были равносильны казни. Мне казалось, что бабушка меня уже не  так любит, как раньше, я вредничала и капризничала.  Борьба за бабушкину любовь была безрезультатной, брата любили больше. Тогда впервые, вспоминая тети Манины и бабушкины молитвы, я подумала о Боге. И поделилась с приятелями в детском саду моей верой в Него. Отец, узнав об этом от возмущенной воспитательницы-комсомолки, здорово наказал меня. Попало и бабушке. Противясь отцу и всему, от чего страдала, я тогда надолго спрятала Бога в себе.

 

Мы, как и большинство  семей военнослужащих, много раз меняли место жительства. В долгие годы странствий моей семьи по огромной  стране Советов бабушка не всегда была рядом с нами. Она сохраняла коммунальную жилплощадь в Крыму. Помню, что в верхнем углу за рамой кухонного окна нашей коммунальной квартиры ласточка свила гнездышко для своих птенцов. И, возвращаясь в дом бабушки в теплое время года, мы слышали и видели  чирикающее семейство. Наверное, до сих пор там живут ласточки и так же радуются возвращению своих птенцов, как бабушка радовалась нам.

- Пикуняточки мои ненаглядные, какие вы  стали большие! Радость-то какая! Валька, похудела-то как! Ничего, буду вас откармливать!

 

В нашем, действительно безоблачном, советском детстве, бабушка со  всеми своими морщинками, сединками и правой рукой без указательного пальца была единственным понятным фактом другой, навсегда ушедшей в прошлое, трудной жизни. Мы, развитые и бойкие, не понимали и не принимали ее невзрачности, покорности, всепрощения, считая все это пережитками навсегда миновавшего нас дурного общества. А бабушка, запрятав в памяти все тяжелое, жила для нас радостно, терпеливо и тихо, в надежде, что все плохое уже позади.

 

Птичка домик сделать хочет,

Солнышко взойдет – зайдет,

Целый день она хлопочет,

Но и целый день поет.

 

- Бабушка, я не хочу быть  птичкой!

- Почему, птенчик мой?

- Потому что эта птичка только и делает, что трудится, и никто ее не пожалеет!

- Такая, видать, судьба у нее.

- Я не хочу такую судьбу!

- А какую ты хочешь?

- Радостную!

- Птичка тоже радуется, поет.

- Чему радуется?

- Тому, что у нее есть дом, птенчики, и она заботится о них.

 

Родители разошлись, и мы перестали переезжать из города в город. Воз по хозяйству и нашему воспитанию опять перешел к бабушке. Мама часто была в разъездах:    путешествовала, закончила еще один институт и все время пыталась устроить свою  жизнь.

- Валька, не дай тебе Бог такую же судьбу, как моя! – часто сокрушалась бабушка.

А мама смеялась в ответ и говорила: «Ну вот еще! С какой стати?»

 

 Наверное, из-за этих переживаний у бабушки со временем стала хуже память, иногда она заговаривалась и пугалась этого. Бабушка не могла смириться с тем, что ее дочь - молодая, смелая, красивая, умная и – одинокая! Разве всех этих качеств недостаточно для счастья? Что еще надо, чтобы жизнь была в радость?  Теперь я знаю: все наши ошибки, поражения, болезни – это крест не только для нас, но и для тех, кто нас любит.

Мама старалась не быть похожей на бабушку. Я не хотела быть похожей  ни на бабушку, ни на маму, искала золотую середину.

 

Течет, течет время, течет быстрый ручей по замкнутому кругу. На дне ручья – острые камни. Мы с мамой, задрав юбки, чтобы не замочить их, бредем по этим камням. «Что это?» - спрашиваю я, и кто-то тихо, но властно отвечает: «Это сон!»  Маме трудно идти, она изранила все ноги и жалуется мне на боль. «А ты иди не по камням, а по воде», - советую ей я и ступаю по поверхности ручья. Но слышу в ответ: «Не могу, не получается!»

Вскоре на Дальний Восток, где я тогда жила, пришло письмо из дома с известием, что бабушка потерялась.

Ночь холодная настанет,

От реки туман пойдет.

Птичка – душенька устанет,

Спит, и петь перестает.

 

- Что болит, птенчик мой?

- Душа болит, бабушка!

- Поболит и перестанет!

- Больно – то как!

- Это хорошо, значит - живая!

- Прости меня, бабушка!

 

Выныриваю из воспоминаний и подхожу к зеркалу. На кого я похожа теперь? На маму или на бабушку? Может, и на тех родственников, которые были прежде? Пока я жива, у меня есть возможность вспомнить вас добрым словом и поблагодарить за то, что подарили мне жизнь. Я знаю, этот подарок нужно оправдать!

 

Но чуть утро птичка снова

Песню звонко заведет,

Весела, сыта, здорова

И поет себе, поет.

 

 

 

     

 

 /В рассказе использованы стихи В.Г. Кугушева,  А.Ф. Мерзлякова, народные частушки./