Григорий Ряжский  рассказ                                         

Четвертьфинала

Независимый продюсер. Член союза кинематографистов России, член Гильдии продюсеров России. Лауреат Высшей кинематографической премии «Ника» (продюсер) 1995, обладатель приза «За вклад в развитие кинопредпринимательства в России» 1996, Академик Академии киноискусств «Ника» 2002. Номинант литературных премий, лонг-лист «Русский Букер», «Ясная Поляна», премии им. Бунина, шорт-лист международной премии прозы «Без границ».   Продюсер и сценарист полнометражных фильмов и сериалов. Автор пятнадцати романов, среди которых «Дети Ванюхина», «Точка», «Дом образцового содержания», «Музейный роман».  Публиковался в журналах: «Урал», «Playboy», «Киносценарии», «Знамя», «Октябрь», «Этажи», русскоязычных издания Канады и США.                                                      

В первый раз его попросили выйти вон из футбольной команды младших школьников ещё в 4-м классе, когда вот-вот решался вопрос о переходе в состав старшеклассников, выступающих за родную школу №666 Чертихвостовского района Отворотской области. Потому что вечно болела нога, и всякий раз, когда поблизости оказывался мяч, она, сука такая, отстойно-периферийная часть организма, отказывалась подчиняться сигналам ЦНС. Его мальчуковая левая стопа будто разом сковывалась невидимыми тисками, после чего мяч благополучно катился дальше, ближе к врагам; сам же он, несчастный Байконур Подушкин, оставался на месте - глотать пыль из-под чужих кед, ловя на себе негодующие взгляды товарищей по игре. 
Байконуром его назвал неизвестный отец, когда-то представившийся маме ракетчиком. Для скорости. На второй совместный раз. В первый - просто завалил на траву и не дал дышать. Третьего раза не было, совсем.

В результате, оказии погонять мяч в составе какой-никакой команды до конца школы так и не появилось. Ну совсем! Даже дворовые пацаны шарахались, как только Байконур появлялся возле игровой площадки в надежде, что позовут. Или если, даст бог, какой-нибудь неловкий из начинающих футболистов подвернёт ногу, и тогда обнаружится, к примеру, нехватка защитников. Или нападающих. Да хоть бы и подающих мяч подсобников. Хрена с два! Они просто угрюмо оценивали его от мочки уха до левой пятки, молча ухмылялись и продолжали гонять свой кожаный кругляш, ловко тыкая его послушными ногами туда, сюда и снова туда. 
Равно как отдельным невезучим матерям не довелось испытать радость неущербного материнства, так и Байконуру Подушкину не повезло хотя бы раз в жизни вкатить полноценный мяч в ворота любого футбольного противника. Об этом Байконур помнил всегда, всеми силами тела и головы накапливая жестокий опыт внутренней борьбы против спортивно ориентированных граждан, а также болельщиков любой масти, сочувствующих любимой игре. Опять же, футбольной.
Юность канула, равно как и отрочество, уйдя на придумку и изготовление изуверских вариантов мести. С молодостью было уже полегче - та целиком ушла на доведение избранного метода до абсолюта. Порой Байконур даже постанывал во сне, предчувствуя то, каким немыслимым восторгом разума и плоти завершатся его далеко идущие планы. Ближе к утру, когда он просыпался, откашливался, промаргивался и, в очередной раз превозмогая досадную боль в стопе, прокручивал в голове не до конца испарившийся целебный сон, ему становилось немного легче.
Искусство Вуду, какое к своим сорока оборотам Байконур освоил, считай, в совершенстве, обнадёживало и потому не давало расслабить голову. Чуя это, голова ждала. Как, впрочем, ждал этого и весь остальной Байконур Подушкин. 
Мундиаль! Вот оно, нашёл! То был праздник большого футбола на территории единственного неподдельного врага – собственного Отечества. 
Он ждал его и дождался. По дьявольскому плану Подушкина родине поначалу предписывалось как следует порадовать своих, и сразу после этого, успев обнадёжить безумных сыновей своих-дочерей случайным успехом, резко вздрогнуть и по-волчьи завыть от обрушенной надежды. Этим «кем-то» он, Байконурка, и должен был стать.
Действовал Подушкин методично. Для начала вогнал пять безответных мячей в сетку богатеньким арабам: то ли саудам, то ли каким-то иорданцам – не вдумывался, не было сил, последние ресурсы ушли на иголки и прицел. Но всё равно Саудовская авария вышла для них знатной. Пять раз, как только русские оказывались в штрафной площадке у бедуинов, Байконур точным движением наносил очередной короткий иголочный укол то в руку, а то и в ногу вратарской ватной куклы арабских кровей. И всякий раз после внедрения металла в живую ватную плоть мяч влетал в сетку нужных ворот. И каждый раз рёв сограждан на трибунах, ничего не ведающих о злокознях несчастного Байконура, но верящих в победу, рвущих в запале гордости волосы на голове счастливого соседа по боленью, говорил Подушкину, что час расплаты близок. Что, как никогда, он, гонимый всеми Байконур, близок к осуществлению зловещего плана мести родной стране, не принявшей его в число энтузиастов-гонятелей простого круглого мяча. 
Второй опыт точно так же был несложен. Потому как снова выпали арабы, хотя и другие. Однако, прикинув, Байконур решил, что на этот раз он сделает 3:1, уйдя от сухого варианта, чтобы, во-первых, не расслабляться самому, и во-вторых, показать «этим», что не всё в руках их спортивного бога – кой-чего имеется в резерве помимо пустых успехов дурковатых футбольных неудачников и их слепоглазых почитателей. Оттого и кольнул Акинфеева под локоть в момент решающего пенальти. Чтоб неповадно было. Всё и сложилось, размочив счёт как надо.
С Испанией вышло натурально сложней. Чёртова Испания, будь она трижды неладна, едва не разрушила Байконуровы планы. Больно шустрые, мать их, – не успеваешь иглу нацелить, а там уж, глядь, и ситуация в корне поменялась: не те уже атакуют, а эти, свои, чёрт бы их побрал, – да так, что не углядишь, в какое место колоть да попадать.
А только вышло по-любому по-Байконурски – на пенальти отыгрался. Было время и драму накачать, пока тот-другой пенальтный ударяльщик подправлял мяч и для удара разбегался, и остриё вцелить, как надо и куда. На последнем разгоне испанца подумал-подумал, да и сделал, вразрез всегдашней практике, Акинфееву укол не тот, а другой. Не смертельный. Тонизирущий. Тонкой дробью маленьких тычков прошёлся вдоль линии вратарской ноги, на всякий пожарный. И как чувствовал: Акинфеев этот, мать его дери, так ногу свою поколотую вытянул, что мяч на самый кончик стопы лёг. И от неё же отбился. И улетел куда-то к ебеням, но только не в ворота.
И вновь была победа, и снова был рёв трибун, и уже почти подкралась слава, настоящая, хоть и предварительная, но зато освежённая очередной надеждой. И был просимый у бога четвертьфинал, о каком мечтать могли лишь большевики в период полураспада таллия, о котором до поры до времени сами не знали ничего и не ведали. 
А потом… Потом случилась та самая точка, та мёртвая черта, та предельная планка, какую изначально он им уготовил. Тем, кто гонял, и кто за гонявших болел всей кровью своей и сукровицей в придачу. Четвертьфинал!
Что ж, надо честно признать, сперва не лез Байконурка, выжидал. Смотрел, куда само оно повернётся. В смысле, с хорватцами этими – то ли христианами, то ли мусульманами, а кто говорит, чисто католиками на все 86%, но всё ж и с примесью православных. Это он, Подушкин, выяснил в последний момент, чтоб ударить больней, в самую нежную точку и совершенно нежданную минуту. Она и пришла, эта минута, - предпоследняя от дополнительного времени. Успел-таки Байконур выцелить её и вовремя кольнуть по зеленотелому хорвату в тёмных, как ночь, вратарских перчатках. Жаль только, кончик у иглы той поломался. Так это неважно – тот всё одно поплыл целой головой, разом, – потому как прицельщик поразил именно её, а точнее, глаз, отвечавший за полёт мяча слева. И выровнял счёт. Тють в тють перед серией пенальти.
А потом… Верно, самое сладкое пришлось на потом - ровно на промах того же Акинфеева. Мимо мяча, как задумал, так и получилось. Тот – влево, Игорь этот – вправо. Или наоборот: Байконур не помнил. В это время он уже победно ревел весенним маралом, нашедшим свою единственную самку в пыльных степях Антарктиды. Он тонул и вновь всплывал, плача от привалившего ниоткуда счастья. Он перекрывал блаженными стонами прежний рёв враз угасших и почерневших от горя трибун. И был в душе его чистый и ясный день, хотя на дворе вовсю зарождалась густая, ничем не покрытая ночь. И были песни в так и не тронутом никем сердце его: он не помнил, какие и про что, он лишь слышал музыку, ту самую, что однократно завёл его матери незваный отец, прибывший ниоткуда, и мама потом ещё долгие годы напевала её маленькому Байконурке в промежутке между сказками и былью…
Приступ дикой радости закончился быстрей, чем он предполагал, но всё равно было приятно. Имелось всё, за что и потрудиться, и пострадать. Подушкин соскочил со стула, собираясь привычно проковылять на кухню ставить чайник. Заварки, помнилось ему, ещё сколько-то оставалось в хозяйстве, а вот насчёт песка не был уверен. Впрочем, остаточному счастию это никак не мешало. Он брёл по тёмному коридору в сторону кухни и размышлял о гадостях жизни. С огромным искренним удовольствием. И тут… И тут, словно молнией вдарило – то ли в темечко, то ли в ногу, левую, чуть ниже голени. Там, оказывается, больше не болело, вообще. Совсем! Какое-то время Байконур постоял на месте, осторожно вдавливаясь стопой в щербатый паркет. Всё было тихо. В том смысле, что – спокойно. Нигде не болело, не тянуло и не отдавалось привычным звоном в кости. Тогда он набрался храбрости и легонько подпрыгнул, намеренно приземлившись на больную стопу. И снова ни хера. Ни хера!!!
Болезнь ушла, сама. Бесповоротно и - ясен пень - окончательно. Просто утекла из его покалеченной жизни вместе с проигрышем команды сограждан, предавших и отвергнувших его, Байконура Подушкина, больше всего на свете любившего футбол и особенно талантливых футболистов отечественного разлива.
Всё кончилось. И всё началось. Не было победы, но вернулся футбол: личный, персональный, пацанский, - выздоровевший одновременно с покалеченной жизнью ногой. Только отчего-то по-прежнему в коридоре было темно, хотя света, пробивавшегося из столовой, смешанного с парой световых лучей, что заглядывали в коридор из кухни, должно было хватить для восстановления в башке и жизни прежнего порядка вещей.
Подушкин проморгался, потёр глаза рукой и на всякий случай совершил несколько прыжков с приземлением на бывшую нездоровую ногу. Нога была в порядке, зрение – нет. Его по-прежнему явно недоставало, чтобы продолжить движение на кухню, за чаем, и не опираясь рукой о стену. В конце коридорного тоннеля лишь мерцал слабый свет: больше оттуда не светило ни хера. Как и повсюду вокруг победившего Байконура.
Потеря зрения приблизительно на 75 %, пояснил районный офтальмолог, осмотрев пациента. Причину назвать затрудняюсь: может, внезапное помутнение хрусталика, а, может, скачок глазного давления, о каком вы сами не в курсе. Или, вполне вероятно, искажение роговицы – редкий случай, но, боюсь, ваш и есть. И коли так, то единственный вариант – пересадка. Только это, сами понимаете, срезка со свежего трупа, к тому же, по всем параметрам сходного с вашей роговичкой.
Так это что же, поинтересовался Байконур, выходит, финал? Да нет, ласково отмахнулся глазной доктор, четверть зрения при вас, так что считайте, четвертьфинал всего лишь.
Что ж, уже второй день, без перерыва на еду и сон, Байконур Подушкин гоняет в футбол. Во дворе, с соседскими пацанами, каких раньше в грош не ставил. Мяч купил лучший, из дорогих, самый кожаный. К нему насос - со шпилькой, напоминающей иглу Вуду. Сам же и надул, на ощупь. Мяч он почти не видит, однако это не мешает ему, играя, орать про пас, про передачу, про давай-давай бей, зараза, хули смотришь! И про всё такое прочее, не менее спортивное.
Он не знает, счастлив ли он теперь. Порой думает, что скорей да, чем нет. Но иногда, передвигая в памяти, словно листы шифера, обрубки воспоминаний о прошедшем Мундиале и поломанном невзначай кончике проклятой иглы, Байконур, бывает, вздрогнет и на секунду призадумается. Но только не в те счастливые минуты, когда играет в любимый футбол. Хотя, и вслепую. Почти…