Григорий  Ряжский  рассказ                                         

Быть или не быть?

Независимый продюсер. Член союза кинематографистов России, член Гильдии продюсеров России. Лауреат Высшей кинематографической премии «Ника» (продюсер) 1995, обладатель приза «За вклад в развитие кинопредпринимательства в России» 1996, Академик Академии киноискусств «Ника» 2002. Номинант литературных премий, лонг-лист «Русский Букер», «Ясная Поляна», премии им. Бунина, шорт-лист международной премии прозы «Без границ».   Продюсер и сценарист полнометражных фильмов и сериалов. Автор пятнадцати романов, среди которых «Дети Ванюхина», «Точка», «Дом образцового содержания», «Музейный роман».  Публиковался в журналах: «Урал», «Playboy», «Киносценарии», «Знамя», «Октябрь», «Этажи», русскоязычных издания Канады и США.                                                      

Чёрт знает, как она вообще оказалась в моём кассетнике, эта запись. С Лёнечкой мы встретились на Земляном валу. Стояли на тротуаре возле остановки и просто разговаривали. Вчера я ушёл пораньше, а они остались, он и Нонка его сумасшедшая. Плюс все остальные. Выпивали. Под завязку решили послушать музон, на который я уже не успевал – метро закрывалось, а на такси, как обычно, хватало лишь за включение счётчика.

 Тогда они мой итальянский двухкассетник реквизировали, но Лёнечка, возбуждённый предстоящим прослушиванием какого-то исполнителя-зануды, клятвенно обещал вернуть мне его на другой день, как раз на этом месте, оказавшемся удобным для обоих. Так вот, просто стояли, перебирая вчерашний пьяный вечер. Я рассеянно слушал друга из новых, возникшего, как и всё в моей жизни, больше по случайности, чем по нужде в близком человеке, и думал о том, как дожить до среды, в которую институт давал аванс. Лёнчик нёс пургу, но отчего-то хитровански подмигивал и как бы случайно поглядывал на вороченный мне кассетник. Рядом, уткнувшись очками в «Советский Спорт», сопливо дышал дядька усреднённой наружности. Весь в сером, самый обычный и без затей. Время от времени он доставал из кармана аккуратно сложенный в два перегиба носовой платок и тщательно освобождал в него пористый нос. Мне надо было двигать, но Лёнчик не отпускал. Сказал, что у Нонки нарисовалась клёвая подруга из правильных чувих, и что мне непременно стоит её закадрить. Мол, стоит того. Во-первых, даст на раз, потому как любительница этого дела вообще, в принципе, независимо от попутных обстоятельств. Во-вторых, как только примет на грудь свыше полнапёрстка чего угодно, то манде своей уже не хозяйка. Пьёт же, ясное дело. А грудь, кстати, под пятёрочку и, несмотря ни на что, стоит, как примороженная.

            Странное дело, ушёл третий по счёту троллейбус, а сморкатый дядька всё не уезжал. Я это заметил случайно, боковым зрением -  у меня вообще многое в жизни случайно. А дядька, может, просто зачитался своим «Спортом», переваривая новость о внезапном чемпионстве нашего Карпова из-за отказа Фишера биться с русским соперником. Или, например, переживал за какой-нибудь «Локомотив», снова просравший «армейцам». Не в курсе.

В общем, на четвёртом троллейбусе я всё же вывернулся из Лёнчиковых объятий и, устало хлопнув его по плечу, распрощался. После чего двинулся дальше, вниз по Садовому, в сторону театра, где, взойдя на горку Таганской площади, намеревался урвать билет на «высоцкого» Гамлета.

И вновь, удивительное дело, Лёнчик укатил на рогатом, я отправился пешком вслед отбывшему Лёнчику, а газетный дядька, в очередной раз проигнорировавший общественный транспорт, в тот же миг отбросил прессу, неприметно осмотрелся и неспешно последовал за мной, держа дистанцию привычной слежки. Где-то в кишках у меня, помню, возникло нехорошее подозрение, что он даже особо не скрывает намерений следовать за приписанным к нему объектом вплоть до точки совершения им любого запретного негодяйства.

На дворе стоял всё тот же 74-й, начало кислого октября, и, кроме катастрофического неурожая отечественных зерновых, смерти Чан-Кайши и завершения первой очереди БАМа, преступлений за мной, кажется, не водилось. Ну совсем! Разве что, так и не отдал долг маминой соседке, что согласилась на него под честное материнское слово. Ну, и где-то с неделю назад отлил на ржавую клумбу в её же соседском дворе. Да и то лишь по мужскому нетерпению резко ослабшей простаты. Про паховую грыжу вообще не говорю.

В общем, шёл себе и шёл. Пару раз притормозил, чтобы развязать и вновь завязать шнурок на левом ботинке,  и незаметно оглянулся через плечо. Он был тут, рядом, всё ещё держа изначально взятую дистанцию. Теперь я уже не сомневался – за мной. Что ж, пришла пора пересмотреть концепт. А именно – оторваться и в силу интуитивной потребности в очередной раз попытаться не засветить свою жалкую персону перед властью сильных. С учётом ничтожности обоих. Даже если не успел сообразить, в чём твоя вина.

Внезапно справа, по ходу отрыва от напасти, возникли арочные ворота, ведущие во двор, внутри которого громоздился причудливо-серый дом досталинской выделки. В него я и занырнул, обнаружив подъезд, крайний к арке. Резво зайдя внутрь, я постоял ещё с полминуты, трепетно вслушиваясь в уличные звуки. Они были негромкие и неопасные.  Далее, не вызывая лифта, я поднялся на пять, что ли, этажей, где и замер. Просто присел на подоконник между лестничными маршами, ожидая дальнейшего разворота моего персонального дела. Подоконник был тёплый и немного шершавый из-за дурно отшлифованной мраморной крошки. Однако задница, в отличие от меня целиком, неудобств не испытывала, и я слегка успокоился. Из окна просматривался неухоженный двор, заваленный рыхлой тополиной перхотью, и мне резко, как бывало в детстве, захотелось запалить спичку и швырнуть её в ближайшую собранную ветром пуховую кучу. И бежать - на всякий случай. От них. «Они», начиная с октябрятского детства, были повсюду, зримо и невидимо. И я всегда про них знал – эти не простят. Найдут и не помилуют. Особенно меня, неугомонного полужидка, хоть и прикрывшего живот и темя вовремя подвернувшейся русской фамилией.

Персонального дела, однако, не намечалось никакого. Дядька словно растворился в вечерней пустоши Садового Кольца и пропал. Верно, выискивал следующую жертву, не столь удачливую в делах укрытия военной тайны. Кажется, на этот раз Мальчиш-кибальчиш выходил победителем, обойдя буржуина на повороте. Впрочем, и спешить было некуда: к Гамлету я надёжно не успевал, и «Быть или не быть» так же надёжно решалось уже без моего зрительского голоса.

Я пристроил кассетник на коленях, ткнул пальцем в «Play» и совсем уже было собрался занять себя очередным необременительным хобби. «Смо-о-ок он зе уо-о-тер!» - мысленно провыл я, готовясь к подмене тяжеловесного Гамлета легкозвучным роком от того же производителя. Однако… чуть пошипев, плёнка тормознулась, но ещё пару мгновений спустя выдала нечто совершенно нежданное. Хрипловатый пожилой голос внезапно произнёс, следуя за собственной гортанной, едва уловимой интонационной раскачкой:

…За чужую печаль
и за чьё-то незваное детство
нам воздастся огнём и мечом
и позором вранья,
возвращается боль,
потому что ей некуда деться…

 

Что за хрень? Это ещё что? Откуда? Чьё? На пару секунд я, казалось, застыл - будто слова, что исходили из кишок моего кассетника, парализовали нервные центры, разом. Я стукнул пальцем по корпусу, снимая паузу, и стал слушать дальше…

…Мы проспали беду,
промотали чужое наследство,
жизнь подходит к концу,
и опять начинается детство,
пахнет мокрой травой
и махорочным дымом жилья,
продолжается детство без нас,
продолжается боль,
потому что ей некуда деться,
возвращается вечером ветер
на круги своя…

 

Это было нечто. И оно было чужое, незнакомое, но оно же было и моё,  я это точно знал: понял в ту самую секунду, как только услышал первые рифмованные строки гортанного мужика с кассеты. Всей башкой разом. Я выдернул кассету из гнезда и поднёс к глазам. Точно, не моё. То ли забыли, то ли Лёнчик сунул, намеренно. Впрочем, неважно – было офигенно. Хотелось ещё. Потому что хрипатые слова, что влетали в затылок на низкой частоте, сразу же застревали в нём. И ещё - где-то в промежутке меж селезёнкой и анусом. И оставались в том месте, какое ни с чем не перепутаешь. Будто врастали. Я не мог в этом ошибиться, слишком уж трепетно отношусь к слову.

Снизу хлопнуло. И даже не столько хлопнуло, сколько, как мне показалось, некто очень осторожный аккуратно прикрыл за собой подъездную дверь, стараясь не придать своему движению излишнего шума. Дверь, однако, не послушалась. Ржавые петли издали отвратительно утробный скрип, что вновь резко насторожило меня, уже вычеркнувшего из жизни любое дурное подозрение чёрт знает в чём. Я вжал копку стопа, соскочил с подоконника и осторожно заглянул вниз между левых и правых перил, стараясь высмотреть краем зрения часть лифтовой площадки первого этажа. И увидел. Его. Правда, не самого, а лишь верхушку его дурацкой всесезонной шляпы, той самой, какой он прикрывал свою ищейскую личность, пытаясь слиться с толпой таких же невинных мудаков, как я. Но это не был ещё конец, хотя я уже не мог не понимать, что цель очевидна. Мишень – я. Равно как и голос, что хрипел, испуская опасные слова внутри моего двухкассетника. 

Дядька стоял неподвижно: то ли изучал пути моего отхода с использованием пожарной лестницы, то ли просто вызвал лифт и, пока тот спускался к нему, прикидывал, с какого этажа ловчей начать поиск цели.

Я лихорадочно осмотрелся. В низу живота противно заныло, сигналя о неудавшейся жизни. В принципе, ловить в ней и так уже было нечего, но, будучи сложенной с этой дополнительной неприятностью, жизнь моя обнаруживала себя окончательно просранной, снятой с пробега от точки привычно вечной мерзлоты до среднестатистического будущего. От будущего несло тухлятиной, но и выбора не оставалось. Надо было выкарабкиваться. Как - я не знал. И потому тихим перескоком направил тело вверх, к шестому этажу. Выше имелись ещё два, и какой из них мог стать спасительным, я тоже не имел представления. И потому позвонил в ближайший звонок, наугад, один короткий раз, стараясь давить несильно, будто электрический сигнал, прицельно недожатый указательным пальцем, мог обеспечить мне нужный уровень конспирации.

Она открыла, почти сразу. И удивлённо уставилась на меня. Девушка. Вполне себе милая. И очень русская. Потому что оказалась светло-русой, в цветастом переднике и с толстенной косой, перекинутой через плечо.

- Вам кого?

Почуяв, что сопротивления не будет, я приложил палец к губам и, мягко оттеснив её, шагнул в квартиру. Стараясь не производить лишнего шума, прикрыл дверь, предварительно оттянув язычок замка. Девушка догадливо улыбнулась.

- Если вы из санэпидемии, то мы не подписывали, это верхние скандалят с вами, у нас вообще-то крысы не чердачные, а подвальные, так что, это больше к ним, чем к нам.

- Это коммуналка? – негромко справился я хотя бы за тем, чтобы завязать какой-никакой разговор.

- Да, - кивнула она, -  четыре семьи. Но только все сейчас не дома. Киреевы в отпуск укатили, Менглеты на работе оба, а Каримов Ринат Абдуллаевич с постинсультом на Первой Градской долёживает, но там, сказали, всё будет в порядке. Через неделю обратно. Вообще-то он у нас старший по квартире. И по подъезду заодно.

- Так вы тут одна, что ли? – неожиданно строго спросил я, поражаясь собственной наглости, но и понимая, что веду себя так лишь во спасение собственной души, застуканной органами.

- Ну да, - так же просто ответила девушка, - одна. А вам кого надо-то?

Странное дело, я так быстро вживался в роль неизвестного, обличённого неведомыми полномочиями, что успел поинтересоваться, слегка отпустив спасительные тормоза:

- Звать как?

«Звать» - я выдал больше интуитивно, хотя отчасти и намеренно, на всякий случай приопустив себя на жэковский уровень коммуникации.

- Меня? - уточнила девушка. - В смысле, по имени или полное ФИО?

- Ну да, - слегка недовольно повёл плечом я, - кого ж ещё? Просто имя,  этого пока достаточно.

- Я Феня, - несмотря на мой явно гнилой заход, приветливо отозвалась квартиросъёмщица.  – Или Фёкла, если вам и так надо. Можете оставить записку или на словах. Я передам, кому скажете. И про что.

Далее пошла опасная пустота. Первая фантазия исчерпалась, лёгкий конфликт, позволявший протянуть время, тоже не зачинался. Оставалось одно –  сдаваться на девушкину милость или же выискать крепкую причину не уйти. На какие-то секунды я замялся, ища верный ход. Внезапно я услышал дальний звонок, он раздался откуда-то снизу, на этаж, а то и на два от нашего. Затем до наших ушей донеслись приглушённые звуки чьего-то разговора, после чего там хлопнули дверью – сначала квартирной, сразу вслед за ней – лифтовой. Потом лифт загудел, двигаясь, кажется, вверх. К нам. Ко мне. И потому надо было сдаваться.

- Сейчас к вам позвонят, - я просительно взглянул на Феню, - я не знаю, кто это, поверьте. Но я очень прошу вас, не открывайте. Просто считайте, что вас нет, хорошо?

- Хорошо, - ответила она и улыбнулась точно так, как улыбнулась бы Золушка до того, как стать принцессой. - Я и, правда, не должна здесь сейчас быть, у меня сессия, я собиралась в библиотеку. Только вот задержалась немного. – И без всякого перехода спросила, - может, хотите покушать? Я пельменей накрутила, домашних. С бараньей лопатки, с передка, с луком. Мама прислала, с Тамбова. У нас там убой теперь, так что почти ягнячьи пельмени-то. Спробуете?

- Спробую… - чуть растерянно откликнулся я, ещё плохо соображая, пронесёт или попал. – Знаете, Феня, лук я обожаю во всех вариантах, даже в пельменях, хотя его там почти не слышно.

- Не слышно? – изумилась Феня. - Да без лука у нас вообще не едят ничего, кроме пирожных. Лук… от него ж вся польза любой пище. Я его только разве что когда на выход иду, то в себя не принимаю, а в остальных случаях обязательно добавляю, повсеместно.

Речь её, с ласковым тамбовским припуском, звучала забавно, но отчего-то не раздражала моё филологическое ухо. Мой покойный отец Юрий Гинзбург, нищий филолог, каким стал и я, так и не догнав родителя по части знаний, говорил мне не раз и не два: «Речь, сынок, абсолютно живой организм, имей она любые корни, и вовсе необязательно, что столичные. Поверь, русский язык, если ему надо, сам выищет и подомнёт под себя любую приемлемую инаковость. Или сам же её отвергнет, не впустит в языковой оборот. Умей находить в русской речи прелесть стилистических образований, привносящих добавочную русскость во всякое её проявление…». Воистину не было лучше знатока русского языка, чем отец. Сколько себя помню, неизменно в финале иностранных фильмов указывалось «Редактор синхронного русского текста Ю.Гинзбург». Да, подрабатывал и так, плюя на университетское доцентство, но только не стал от этого богаче ни на грош. Жалел зрителя, сочувствовал, стараясь по мере сил не допустить всякую гадость в синхронный перевод. А только всё равно средств хватило лишь на то, чтобы поднять меня, устроить на Филфак и соорудить маме скромный камень на Немецком кладбище.

В этот момент и позвонили. Он позвонил. Длинно и громко, по-паровозному. На этот раз я не стал прикладывать палец к губам, просто выразительно посмотрел на Феню. Молча. И понял – не продаст. За дверью ещё какое-то время потоптались, пару раз звякнули, но уже не призывно. И исчезли. Наверное, искать меня в других коммуналках.

Через пятнадцать минут мы сели.

- Их можно с маслом и уксусом, а можно со сметаной. Вам с каким?

Я выбрал уксус, завистливо глянув на сметану. Масло оказалось хоть и своим, но семечковым. А я любил сливочное, как отец. На третьей пельмешке она смущённо заулыбалась и неожиданно выдала:

- А я ведь знаю, к кому вы шли. В смысле, кого искали. – И кивнула на двухкассетник. – Только они не тут, а ровно под нами живут, ваши знакомые.

У меня в это время шёл примерно седьмой пельмень, им я и подавился. Откашлявшись, спросил:

- Какие знакомые, Фёкла? Вы это о чём?

- Вы ж не с санэпидемии, я ведь сразу догадалась. И музыка вон с вами не просто так, тоже понимаю. Это чтоб слова писать, на плёнку. Ихние.

- Какие слова, Фенечка, я не понял? Про что? О ком речь вообще?

- Ну как… - девушка добавила мне масла, поверх брызнула уксуса из бутылька с притёртой пробкой и сноровисто размешала кучу в моей в тарелке. - Ну как это о ком… Про них же у нас в доме все знают, кто тутошний. Про то, как не соглашаются, спорят, как сопротивляются словам разным насчёт нашей жизни…

Что-то явно происходило, что-то особенное, отдельное, что уже не списывалось на необычность тамбовской речи. А девушка, проглотив очередную самолепную пельменину, пояснила:

- Ну как… Они самые, Андрей Дмитриевич и Елена Георгиевна эти. Только фамилию не точно помню. Она ещё такая… немножко с усиками по губе. И в очках, в толстых. И сам в очках. Только против неё он добрый на вид. У них там вечно толкутся: кто с музыкой, как вы, а кто со всем остальным. Бывает, помногу приходят, а он после, как уйдут, песни поёт, про наш паровоз вперёд лети, в коммуне остановка. Он поёт, а я слушаю, у нас через общий кухонный мусоропровод хорошо слышно. Он ей всё «Леночка, Леночка, лапушка, Ленуся…». А она всё больше по-сухому, типа без лишних чувств - «Андрей»… Или даже по имени-отчеству иногда величает, нет бы там «Андрюша мой» или, к примеру, «роднусь» какой-нибудь. Они здороваются со мной, оба. И всегда первыми. Эта говорит всегда «Здравствуйте, деточка», а этот – «Добрый день, милая».

Последний пельмень, что так и не успел соскользнуть в гортань, замер, встав поперёк глотки. Дожать я его не смог и потому, стараясь сделать это незаметно, просто поднёс ко рту кулак и выдавил в него окусок. Потому что  понял, кто они, соседи снизу. И вспомнил адрес, известный не мне одному, – Земляной вал, 48, угол Обуха. Об этом адресе постоянно жужжали «голоса», которые я уважал и часто слушал. Вот, дослушался.

Разом провисли мозги. Уксус, выбранный взамен сметаны, жёг гортань. Домашнее масло, перекрывшее слизистую рта, как будто напрочь заперло дыхание, не пропуская воздух туда и обратно. Уже ни о чём не думалось. Потому что стало страшно. Мысли тупо путались, мечась туда-сюда и мешая башке выстроить линию защиты. Всё было плохо, очень. И виноват в том был  Лёнечка, фанфарон и спекуль. А заодно коллекционер старинного оружия, чёрт бы его подрал. Его бы сейчас в эту охламонскую квартиру, где по счастью – никого, кроме единственной студентки-тамбовчанки.

- Невкусно? – удивилась Феня, заметив мой внезапный ступор. - Может, ещё уксусу?

- Фень, а можно я у вас ещё немного побуду, в вашей комнате? – вопросом на вопрос отозвался я, уже догнав, что дело не в легкомысленном Лёнчике, а скорей всего, в этом хрипатом стихоплёте из кассеты.

- Ну конечно! – воскликнула девушка, просияв лицом, и мне показалось, что сделала она это не без удовольствия. – Давайте побудем, а в библиотеку я тогда уж завтра, сразу и по агрохимии, и по почвоведенью, чтоб не пропадало. Пойдёмте, если закончили.

Я закончил. И потому встал, вытер рот краем кухонного полотенца, вежливо предложенного Феней, и мы направились в её комнату, угловую. Такое расположение жилых помещений в коммуналке устраивало меня, как нельзя лучше. Во-первых, с нашего угла шестого этажа отлично просматривалось и Кольцо, и Обуха, откуда можно было ожидать любой неожиданности. Кроме того, к нашему с Фёклой углу примыкала пожарная лестница, тянувшаяся от самой крыши и не достававшая до асфальта всего ничего, не более двух с чем-то метров. «Если даже поломаюсь, - подумал я, энергично раскинув возможные пути отхода, - то не до смерти. Обеими кистями – за нижнюю перемычку, ноги от земли – не больше метра, если что. Не убьюсь». Правда, дело осложнялось тем, что лестница вопреки правилам градостроения выходила на внешний фасад дома вместо внутреннего, дворового. Так что, хочешь-не хочешь, теперь уже по-любому следовало дожидаться темноты, если придётся вдруг использовать именно такой путь  возврата в прежнюю жизнь. Подумав об этом, я поймал себя на мысли, что уже не раз невольно использовал это «наш». «Наша лестница», «наш угол», «наши пельмени». Оставалось лишь тупо поскользнуться на «нашей квартире» перед тем, как позорно из неё же бежать.

- Тогда, если вы уже не спешите, может, послушаем, чего вы принесли? - Она поочерёдно кивнула на кассетник и на пол, имея ввиду нижних проживальцев. – А то у меня жизнь такая скучная, просто невозможно. Одна учёба и уроки. А после снова дом, поесть-попить, и опять на лекции. Хорошо, вокзал рядом, Курский. Сходишь иногда, на людей посмотришь, газировки попьёшь, и вроде легче станет. Я ещё люблю, как там пахнет. Гарью такой, лёгкой. Такая с угля бывает, как у нас на Тамбове, когда топим в сезон. Бывает, привезут машину, свалят у дома кое-как и сразу уедут. А ты после разгребай, как хочешь.

Я понятливо кивнул. Картина мира, связанная с бытованием в Тамбове, складывалась более, чем зримо. Но вместе с тем меня всё ещё не отпускал остаток животного страха, хотя я и понимал, что газетный, скорей всего, ушёл, не найдя того, кого искал. И что дядька злится, наверное, и лютует, потому что не выполнил план по поимке злоумышленника, несшего в дом государственных изменников разоблачительные материалы, в звуке и письмом. И теперь уж наверняка не оставит вниманием объект важной слежки. Ну а Феня, чистая душа, между тем продолжала повесть временных тамбовских лет.

- Я матери говорю, ты же плотишь им, чтоб с разгрузкой и заносом на двор, на постилку, в угол, чтоб курам было, где ходить, и чтоб грязь после с угля не растаскивать. Знаете, раньше, когда ещё уголь не возили, мы дровами жили: так мне, ей богу, лучше нравилось. Ты его туда, в материну печь, р-р-аз – берёзовое! Или осиновое, если дымоход слабый, - так оно потом как разгорится, как зацветёт полным огнём, так просто любо смотреть. Осиновое полено для русской печи всегда хуже берёзы, если вам надо длинный жар, зимний. Но зато осина чистит проход наверх и страшно усиляет тягу, потому что съедает накипь и сажу. Гарь, одним словом. После осины никакого трубочиста не надо. А зола с неё наоборот добрая получается, она у нас в картошку идёт, в землю, чтоб раскислять, и на грядки любые, а хоть даже и в малину досыпаем, и в яблоньки, какие ни возьми.

Ей было хорошо, я это понимал. Интересный гость, шедший с музыкой к хорошим и вежливым врагам, не может не быть добрым человеком. К тому же, совершенно ещё не стар, несмотря на внешнюю усталость и лёгкий провис кожи ниже подбородка. Чищенные ботинки, опять же, и не с заменителя. Плюс мужской аппетит с уксусом, а не со сметанкой, для дам. Хотя и не доел.

Я прикинул это в мыслях, но спросил совсем про другое, сам не зная, зачем:

- Скажи, а вы самогон гоните? Ну, чтобы свой был, настоящий, с хлеба или сахара, не знаю, как там правильней. -  Я старался строить речь так, чтобы оказаться с Фенечкой приблизительно в одном поле семантической усвояемости словесных пар и образований. Так, казалось мне, будет проще сделать ноги, обретя необходимую помощь от девушки, прибывшей из мест, удобренных осиновой золой.

- О-о-й… - смутилась Феня и закраснелась, - вы прям, как угадали про нас. Только сами мы не гоним, нам дядя Коля носит, с вагоноремонтного, он сосед наш. Вот уж гонит так гонит, никто не сравнится. С чистого сахара. Сам же, говорит, со свеклы его выжимает, а после не меньше трёх раз перегоняет, до чистой слезы. Говорит, никакая брюква, ни турнепс никакой, ни топинамбур, ни кормовка любая – всё это не пройдёт. Только чисто сахарная свекла, и только средняя по размеру, где самая сладость. С неё и гонит.

- И что, есть? Ну, на пробу. По маленькой. Тебе и мне. За нашу и вашу свободу. - Последние слова я вмонтировал по дурке, по ходу дела ощупывая Фёклу на знание параллельного предмета. Однако, не сработало. Вольный лозунг пролетел мимо девушкиных ушей подобно тому, как исчезает в пространстве начальная, самая воздушная фракция сахарного первача. В любом случае, хозяйка вечера понимающе подмигнула мне, и уже через минуту-другую на столе красовалась заметно мутная поллитровка рукодельной влаги, изваянной хорошим человеком - дядей Колей с вагоноремонтного. 

Что ж, по первой мы с Феней приняли без разногласий. Сама же и налила в два чайных стакана без рёбер. Не было расхождений и по части тоста. Разумеется, он был за приятное знакомство, хотя и вышло по случайности.

- А чего мутная-то? – поинтересовался я, когда первый залп достиг конечных капилляров и необратимо ушёл в головную часть. – Ты ж говорила, как слеза.

- Так и была слезой, точно знаю, - с лёгкой обидой в голосе попыталась отбиться Феня, - она поначалу такая, что хоть кино через неё смотри: только ясней показывает и глаз чистит. А потом постоит в темноте, соскучится и потихоньку вроде как ослабнет. Тут её мутью и прихватывает, чтоб не застаивалась. Дядя Коля так нам с мамой объяснял, а он знает, чего там в ней и почему. Всякая женщина, говорит, точно так же застаивается, если в отношения не идёт. И тогда жизнь её, говорит, мутной делается, нехорошей, как плёнка на хлебном квасе. Шутит, наверно. А вообще, у него с мамой отношения. Они думают, я про них не знаю, а я ещё как в курсе. Только я не против, ради бога, коль им хорошо, так и мне без разницы. Я ведь туда не вернусь. Отучусь в своей Тимирязевке, и - в поле какое-нибудь подмосковное, на опытную станцию. Ближе к жизни. Или, если в лабораторию плодоводства, то тогда в саму Москву буду проситься, если прописку добьюсь, местную.

- Так это не твоё жильё, стало быть? – удивился я, а заодно напрягся, на всякий случай.

- Не, какой там! – удручённо отмахнулась Феня, - снимаю, жиличкой тут. Мать плотит, я как умею помогаю: то тут сорву на подхвате, то там. У этих ваших, что снизу, тоже просилась убираться, раз в неделю хотя бы. Так она, Елена ваша, вежливенько так отказала: спасибо, говорит, деточка, мы с Андреем Дмитриевичем вполне сами справляемся. Но спасибо, что предложила.  – Она вздохнула и с надеждой перевела на меня взгляд, - Но я тоже справляюсь, вы не думайте. У нас, считай, всё своё: баранина-свинина - после убоя, как сейчас, сало, картошка, овощь на всю зиму, фрукт до Нового года редко, когда недотягивает. Крупа остаётся только и хлеб. Масло тоже своё, кроме какое мазать. А учебники нам за так выдают, главное не посеять, не то спросят по-крупному. Включая по комсомольской линии.

- Тогда по второй? – усмехнулся я, выслушав дивный монолог моей спасительницы.  – Чтоб ни люди не терялись, ни учебники. Нормалёк?

- Нормалёк, - согласилась Феня, очень даже прекрасный нормуль. Только я вспомнила, что мы ещё нормально не познакомились.  – И протянула руку, - Я – Феня. Студентка-аграрий. Третий курс. А вы?

- А я Гриша, - шутливо отрапортовал я, встав и сев, а заодно отдав честь ладонью, приложенной к пустой голове, - филолог. Младший научный сотрудник Института мировой литературы, тружусь на кафедре прикладной лингвистики. Продвигаю, насколько возможно, науку постижения звуков и смыслов.

Феня удивлённо глянула на меня и махнула вторую. Молча, одна. Будто я её обидел. Что ж, одним махом я догнал её, и с приятным стуком вернул стакан на стол. Она продолжала сидеть ничего не говоря, уставившись в точку, что выбрала на щербатом паркете. Внезапно вздрогнула всем телом. Спросила:

 - Это что?

- Прости, не вполне понял, - вполне  искренне отозвался я, снова собираясь налить по полстакана мутной. - Ты о чём, милая?

- Ну про то, что вы сказали, про кафедру вашу, про эту… про прикладное и всё такое. Я даже не понимаю, чего вы делаете, про что это всё. Наверно, я просто дура из деревни. И вас я недостойна, чтоб вот так запросто выпивать и знакомиться через водку.

- А-а, ты об этом… - шутливо попробовал отбиться я, понимая, что  переступил охранительную черту, отделявшую меня от неприятностей.  – Это несложно. Прикладные лингвисты в основном занимаются всем, что связано с изучением структуры языков и текстов. Результаты их практической деятельности мы с тобой наблюдаем если не каждый, то почти каждый день…

- Не надо… - прошептала она, - очень прошу вас, не надо издеваться… Я ведь никогда… никогда не сумею дотянуться до ваших вершин, Григорий. У меня ж мать до сих пор газету на квадраты рвёт и на гвоздь их пришпиливает. А зимой там стужа такая, что господи прости и помилуй, так мать моя, чтоб до дырки этой добежать и не успеть женское себе изморозить, пьёт слабилку, ужас, какую горькую. Так быстрей получается, мороз не успевает насмерть прохватить. Только потому и цела по женской линии. Дядя Коля ей насоветовал, у них на вагоноремонтном все жёны похоже делают, кто не на квартирах. – Она вздохнула и внезапно заревела: негромко, но плотно. Это было видно по тому, каким густым потоком изливались Фенины слёзы. - Я сидел, застыв с третьим полстаканом в руке,  совершенно не представляя, как себя вести. Пара пришедших в голову быстрых вариантов отлетела сама собой, ну а третий, сам по себе несовершенный, просто не успел осуществиться. Потому что, внезапно отрыдав, Феня подвела черту своему горю, выдавив напоследок. - Вот так мы и живём, Григорий. А вы мне про структуры разные. И эти про то же самое… - она снова кивнула в пол, - тоже учёные, тоже знаменитые, говорят, обои. Даже сказали про них, что бомбу какую-то сделали на пару с женой, а вы к ним всё ходите да ходите, как заведённые. А там у них такая музыка, что не знаешь, кому да как после неё верить – Еленочке этой, лапушке слепоглазой, или самому ему, бомбоделу проклятому. – Она поднялась, потянулась за прихваченным с кухни полотенцем, утёрла глаза и, немного додумав, добавила. - Понимаете, я простой человек, мы там все спокон веков простые и нескладные, нам никогда ничего не дозволялось, а дяде Коле вместо денег журнал «Агитатор» бесплатно выписывают, потому что партийный, так он на нём чайник держит, когда горячий, и радуется, что удобно получается, что стол не жарится. Журнальчик маленький, зато толстый, понимаете? Вот и вся радость его, дяди Колина. А ещё он доволен, что мать моя у него есть, хотя сам он есть у неё только потому, что другого нет подходящего. И уже не будет никогда. Тоже доходчиво говорю?

Она уже была пьяна, довольно сильно. Тем неслышным дурманом, что заходит, не глядя, сминает, не щадя, и душит слепо. Особенно, когда встречает на пути незрелую молодую душу без городской прописки и ясных видов на будущее.

Надо было что-то делать: продолжать или уходить. Я выбрал первое, и потому протянул ей очередную дозу, на всякий случай уполовиненную против предыдущей. Она медленно выцедила самогон и откинулась на спинку стула, безвольно опустив руки. Я махнул своё и отставил стакан.

- Ты пойми, моя хорошая… - осторожно начал я, пытаясь привести Феню в чувство, утерянное ею где-то на пути от удивления до ненависти к непонятному, – тебе не стоит так себя корить. Собственно, на кого мы должны обижаться? На наше же с тобой примитивное устройство? На убогость нашего народа в целом? На власть, не способную уважать рядового гражданина, презирающую в нём любое человеческое? Да мы с тобой сами, если угодно, типичные рабы, утратившие честь и достоинство. Нами помыкают, а мы молчим. Из нас сосут соки – мы не противимся. Нам указывают, как жить – мы соглашаемся и сами же подмахиваем, часто с удовольствием. Мать, говоришь, и в мороз, и в зной к дырке земляной бегает, а дядя Коля вместо того, чтобы нужник утеплить, слабительным её поит, верно?  И все довольны, всем хорошо, только б не было войны. Так или не так? Угадываю повестку?

- Да… неуверенно протянула Феня и вновь глаза её намокли, - угадываете… Всё вы правильно говорите, Гриша, всё так и есть в этой жизни проклятой, а только поделать всё равно ничего невозможно, когда и дома нормального нет, и денег в обрез, а только кабан один, две овцы старые, четыре куры с одним петухом и огород. А картошку поди ещё высади, окучь, прополи да накопай после. И до хаты довези, когда транспорта нету, а за лошадь снова плати. Она ж сама потом поперёк горла встанет, картошка эта чёртова. Я, вы думаете, отчего оттуда сбежала? Меня милиционер наш снасиловал, участковый. Пришёл, когда матери не было, с три короба наобещал всякого, влил водки, а потом руки за спину мне завёл и завалил. Я как только не кусалась, а он всё равно достиг. А после избил за непослушание. Сказал, будешь приходить во вторник, когда дежурю, и в пятницу, когда не дежурю. А я ещё даже школу не закончила, не знала, чего и как и к кому идти. Мать пожалела, не сказала. Терпела всё время, пока доучивалась. А он приходил и уходил до другого раза. А как доучилась, то сразу сюда, на институт, на академию Тимирязева двинула. И поступила, почти на все отлично, хотя и не надеялась. А тут со страху, что вернуться придётся, все прежние знания вдруг сами откуда-то повыскакивали, как будто хоронились до времени, но только виду не показывали, что они есть.

Ничего не скажу, ход был неожиданным. Честно говоря, я был к нему не готов. Разогнавшись на мутной дядиколиной бражке, девчонка так оглоушила меня своим признанием, что мои предыдущие заходы по части быстрых нравоучений тут же отлетели в сторону от правды жизни и судьбы. «Бедная… - подумал я, переваривая услышанное, - вот оно, самое настоящее и есть, когда никакой искусственности, ни малейшей рисовки, ни грамма надежды на счастье - любое, какое и откуда ни свались. А я, мудак недоделанный, сижу тут, понимаешь, сокрушаюсь о каком-то там мужике с газеткой, сам же себе приключения придумываю, не видя, не слыша никого вокруг себя, любимого. Лёнчиков этих развёл бесчисленно, Нонок таких же с подругами её - давалками, кандидатскую забросил вместо того, чтоб тему найти достойную и стать уже наконец человеком с совестью и надеждой.

Каша, что булькала в моей непутёвой голове, постепенно набирала градус в то время как, выговорившись до самого дна, Фёкла, казалось, уже успокоилась и практически вернулась в исходное состояние. Интересное дело… - я всё никак не мог внутренне успокоиться, - какого чёрта я сорвался? Чего это вдруг какая-то провинциальная девчонка разбудила то, что дремало во мне с момента самого рождения? Ведь отец, если я правильно запомнил его слова, по сути говорил то же самое, что я растолковываю теперь этой несчастной Фёкле. Только я до поры-до времени их забыл. Выпал на какое-то время разумом, опустился до позорной машинерии быта, откинув вечное, достойное, единственно нужное для жизни не по лжи. Солженицынское «Жить не по лжи» в папиросном самиздате тоже где-то с полгода назад притащил Лёнчик, оставив на полсуток, а уже утром, после бессонной ночи, помню, я вернул рукопись Нонке. Так ей, как мне потом со смехом рассказывал Лёнечка, машинистка, что перепечатывала труд Исаича, предложила переспать. В открытую. Нонка же, не будь дура, от такого дела устранилась, но взамен привела хлебосольную подружку из безотказных на любой пол и вкус. И оставила их. А Солженицына забрала, с концами. И стала отпускать в читку за деньги, предпочитая самых ярых ненавистников власти в кругу знакомых и не только. И что вы думаете - получилось. И понравилось, засосало. Дальше - больше. В ход пошли «Раковый корпус», «В круге первом», ну и, само собой, главная фишка – «Архипелаг», самая дорогостоящая из расчёта на сутки интеллектуальной аренды. Сама Нонка не читала ни черта, про Солженицына знала лишь то, что был он бородатый старец из ранних, упрямый, как козёл, и бодливый, как телёнок. При всей избыточности натуры и недостаточности нравственных ориентиров Нонка оставалась на стороне понятного и абсолютно просчитанного ею дуба. Нонке всегда было некогда, к тому же, чувство дефицита её уже практически не одолевало. Она просто собирала дань и тратила. Лёнчик, насколько я знаю, присосался к ней позже. И любовь у них получалась тоже какая-то ненастоящая: сама спит до трёх, нигде не работает, он мотается по оружейной клиентуре, а попутно трахает коллекционерских жён, таких же бездельных выдр, как и Нонка. При этом, с-сука, оба натурально счастливы. Загадка…

Так вот, о Фёкле с Земляного вала. Ещё не стало темно и Москва не начала пока вымирать, готовясь ко сну, но зато пришли Менглеты, соседи. Следовало соблюдать осторожность, потому что, глядишь, и совершишь невольную ошибку, засветишь личность, а они возьмут да окажутся оба не твоего поля ягоды. Евреи, опять же, - первого рода, судя по фамилии. Какое-то время нужно посидеть тихо, подумал я, чтобы ускользнуть вечерней темью. Попрошу Фенечку выключить свет в коридоре, проскочу по тихой, а дальше – вниз, без лифта, отслеживая каждый этаж вниз, но не забывая и про верхние. На словах же сказал ей, уже после того, как мы снова немного выпили, успешно миновав взаимный стресс:

- Видишь ли, моя милая, всё, что ты поведала мне, равно как и те слова, которыми я на это реагировал, есть всего лишь реакция нормальных людей, обделённых правом жить по законам совести. Именно за этим, для того, чтобы мы с тобой могли свободно мыслить,  открывать рот, дышать полной грудью, просыпаться счастливыми и думать о будущем, никак не связывая его с той заразой, что исходит от подлого режима, чтобы навсегда исключить из нашего с тобой рациона привычную ложь, а заодно и полуправду, что, по сути одно и то же… так вот именно над этим неустанно и работают твои соседи снизу. Теперь это называется узники совести. А могут стать просто узниками, заложниками бессовестных начальников нашей с тобой жизни.

В этот момент мне отчего-то уже не было страшно: скорей, слегка зябко и немного неуютно. Но зато я сумел разогнать себя до новой, чуть выше прежнего задранной планки, и она мне понравилось. Пожалуй, я даже немного собой гордился. Не знаю, мутная ли дядиколина жижа была тому виной или, возможно, лёгкое возбуждение в предвкушении несложной добычи. Было неважно. В запале я успел напеть ей не просто лишнего, но и того, к чему всегда опасался подступиться, избрав для себя нейтральную жизнь эмэнэса, думающего о кандидатской, но так ни хрена для этого и не сделавшего. А пока я продолжал нести пургу высокого накала, слегка сожалея о том, что единственной слушательницей моих откровений является лишь эта девочка с русой косой тамбовского плетения. И тут мне резко захотелось её расплести.

Я налил обоим, протянул Фене её полстакана и с нежностью в голосе произнёс, ловя себя на очередной полуправде:

- Хочется, чтобы мы с тобой подружились, Фенечка. Мне тут хорошо, я это чувствую. Да, я шёл не к тебе, но не дошёл. И знаешь, не жалею. Мы с тобой встретились и хорошо поговорили. И ещё не раз поговорим, потому что ты неравнодушный человек и внимательный слушатель. Потому что прошла через ад, но сумела сохранить в себе чистоту помыслов и надежду на исцеление. И наконец, просто потому, что ты красавица, и сама это знаешь… – Я взял паузу и, не скрывая нежности взора, заглянул в Фёклины глаза. В них зияла бездна. Изначально серо-голубой колер девчоночьих зрачков на моих глазах перерастал в ярко-небесный, ноздри приподнялись и напружинились, полногубый рот собрался в аппетитную жамку, готовую к поцелую по любви, жилка на шее билась в унисон с нервически вздрагивающей грудью, бледные конопушки, рассыпанные по щекам и по лбу, будто заново налились весенним солнцем, несмотря на запоздалую осеннюю хлябь.

Я соврал. Феня из Тамбова не была красавицей. Более того, в мирной жизни я наверняка прошёл бы мимо, даже не оглянувшись. Она была простушка с катастрофически нетонкой талией, толстенькой шеей и крепкими бёдрами избыточной ширины. К тому же ещё и с коленками навыверт. Кроме того, я не знал, что там под юбкой, каковы будут виды и сочетания. Кстати, что у нас там со складками на животе? Однако перечисленное не имело значения. Тяжело дышащая Фёкла уже была надёжно рядом в ожидании любого продолжения. Она уже была моей, мы оба это знали. Оставалось последнее. Коса. Как раз в этот момент мы и опрокинули в себя последнее налитое. Быть или не быть? Брать или не брать? И я решился. Быть. И брать.

- Распусти, пожалуйста, волосы… - Вздрогнув, она с готовностью потянулась к косе. Но я остановил её. - Нет, не надо. Я сам. И осторожно расплёл её густые пряди. Пожалуй, эта часть её организма была единственным плюсом среди всех остальных женских прелестей, так и не доведённых природой до условного норматива. Впрочем, я уже притягивал девушку к себе, впиваясь губами в её напряжённый рот. Навстречу моему призыву она неумело распахнула и свой, растянув его до самых краёв, и принялась энергично ворочать языком, пытаясь вобрать в себя как можно больше от моего лица. Это никуда не годилось, но сопротивляться неумелым заходам тамбовчанки я не стал. Просто резко отлип, тем самым вручив ей полную инициативу действий.

Дальше – обычно. Она стащила с меня брюки и всё остальное, моментально избавилась от лишней одежды и взобралась на меня, неистово целуя всё живое и мёртвое, что попадалось на её пути. И тут же приплыла, первая, в страхе зажав себе рот и одновременно вращая небесными зрачками.

Это, скажу я вам, было хорошо. И не только потому, что привалило, доставшись без усилий. Просто я видел, как на моих глазах хороший человек, разогретый песней о добром и прекрасном, обретает истинную радость бытия. И виной тому – я, запуганный слабохарактерный неудачник, забредший на чужую территорию лишь для того, чтобы остаться не наказанным сильными.

- А давай послушаем кассету? –  спросил я. Мы лежали голыми, раскинувшись на разваленной тахте, издававшей противный скрип всякий раз, когда любой из нас совершал произвольное движение с известным намерением.

- Ой, да с удовольствием, - живо отозвалась Феня, - я в последний раз музыку слышала, когда у матери в том году на летнем постое была, и милиционер мой снова заявился. Вроде как приглашал на танцы, культурно, без продолжения. Ага - так я ему поверила, уроду! Так он на наш порог магнитофон свой пристроил наподобие твоего, и запустил на всю мочь. Мол, это мы с матерью порядок нарушаем. Подбирался, ясное дело. А я, короче, слушала это говно, что он притащил, слушала-слушала, а после взяла и весь этот его аппарат водой с ведёрка окатила, чтоб он сгорел к чертям собачьим. Так он пыхнул и замолк. А этот плюнул и ушёл, и больше не беспокоил меня, сволота такая. Понял, что отпор дам, не девочка уже, в Москве, поди, учусь.

Я уже не слушал её, я налаживал собственную музыку. Сунул и включил. И мы замерли, разом, голые. Потому что оттуда снова заиграло и запело божественное. Голос был тот же, но на этот раз это были не просто больные и душевные стихи: то были его самодельные песни, оторваться от которых было уже невозможно. Голос пел, и даже не пел - скорее вытягивал слова речитативом с намёком на гитарную мелодию.

- Кто это? – заворожённая, выдавила из себя Феня.

- В том-то и дело, что понятия не имею, - пожал я в ответ голыми плечами. - Точно, что не Высоцкий и не Окуджава.

- А это кто? – снова удивилась голая Фёкла, - ну которая другая. Какая акуджава?

- Я когда узнаю, сообщу, - устало пообещал я ей, хотя уже не был в этом уверен. Голая Феня «до» и такая же голая, но «после» - являли собой абсолютно неравные образчики мужской мечты. Но и противно не было. А то, помню, Нонка как-то напилась и стала приставать. Лёнчик тогда отсутствовал: то ли обрабатывал очередного оружейного купца, то ли трахался на стороне, как обычно. В общем, у нас с ней тогда случилось, исключительно по её настырной прихоти. Так вы не поверите – потом мне было противно, когда всё закончилось. Сначала она бесстыдно развалила передо мной свои худющие ляжки, потом игриво перевернулась на живот, и выставила напоказ шершавую жопу. Ну я и провёл ладонью, легонько, по обеим ягодичным полужопиям, просто из солидарности случившегося казуса. А под рукой - вы опять не поверите - наждачная шкура тапира, освежёванного в прошлом веке. Я, конечно, ничего не сказал ей, перенёс экзекуцию молча. Но запомнил. И всякий раз потом, когда пересекался с чёртовой Нонкой, перед моими глазами так и стояли эти жопные пупырышки, скрипевшие под моей мужской ладонью.

А голос пел, не обращая внимания на мои нехорошие воспоминания:

Все было пасмурно и серо,
И лес стоял, как неживой,
И только гиря говномера
Слегка качала головой.
Не все напрасно в этом мире,
Хотя и грош ему цена!
Покуда существуют гири
И виден уровень говна!

 

Фёкла слушала, зажмурившись. Казалось, она, ещё не до конца протрезвевшая, тщательно впитывает звуки этого чужого баритона, но не разово, а оставляя надолго, насовсем.

 

…Смеркается.
Раздолье для котов.
Плывут косые тени по гардине,
И я вам каюсь, шёпотом, в гордыне,
Я черт-те в чем покаяться готов!

 

По правде говоря, я точно так же, как и эта малограмотная девчонка, с трудом сдерживал воодушевление. Кто этот человек и почему он проделывает со мной подобные штуки, честно не понимал. Как не мог осмыслить и того, отчего я, столичный филолог, повеса на все времена, любитель умных дам и употребитель красоток попроще, ни черта не знаю о людях, набравшихся храбрости плюнуть в глаза власти. Слюной. Не скрываясь и не боясь. Выходит, что и тёлки у нас разные. И друзья. И песни. И стихи.

 

…Но приходит с годами прозренье,
И томит наши души оно,
Словно горькое, трезвое зелье
Подливает в хмельное вино,

Ей страшно. И душно. И хочется лечь.
Ей с каждой секундой ясней,
Что это не совесть, а русская речь
Сегодня глумится над Ней!

 

Между делом я посмотрел на часы. Они лежали у изголовья, она сняла их с моей руки, предварительно чмокнув в запястье. Впрочем, что являлось в это развалюхе изголовьем, понять было нелегко. Фенины голые ноги ласково покоились на моей груди, мои же безволосые лодыжки, лениво охватывающие её бёдра, оканчивались у неё на животе, и такое положение наших тел существенным образом успокаивало обоюдно сытую плоть.

Не то, чтобы стукнулась ночь, но уже вовсю наступил поздний вечер. По крайней мере, вялый свет, что ещё недавно проскальзывал в комнату через неплотно задёрнутые Феней шторы, больше не давал о себе знать. Да и на часах было без малого одиннадцать. Враг мой с газетой, если и существовал  помимо моей придумки, то наверняка уже оставил свой пост, не дождавшись любого оплодотворённого итога. Надо было сматываться. Дома ждал Архимед, гнусный, вечно голодный котяра, доставшийся мне от прошлой бабы, с которой мы прожили полтора месяца, после чего, разругавшись, разбежались. Кота она так и не забрала, хотя и обещала. Нет, я, конечно, плюнул бы на него, будь эта Феня малость поинтересней. Но только жизнь, как говорят некоторые персонажи из наших, такова, какова она есть, и больше никакова. Так что сегодня мой Архимед точно не нассыт мне в ботинок. Вернусь и накормлю.

…И все-таки надо писать эпилог,
Хоть ломит от боли висок,
Хоть каждая строчка, и слово, и слог
Скрипят на зубах, как песок…

 

Я энергично поднялся, так же быстро оделся и поочерёдно выглянул в оба окна, на Обуха и на Земляной. Тут и там было пусто и темно. Если даже он и стоял где-нибудь, схоронившись под ободранной московской липой, то маловероятно, что глаз его нащупает меня в кромешной тьме позднего московского вечера. И это обнадёживало.

- Ты что, уходишь? – несколько разочарованно спросила нагая Фёкла, всё ещё не сдвинувшая ляжки до конца. Конечно же, надеялась, что останусь. Но я и так сделал для неё массу полезных вещей. Думаю, ей не придётся об этом пожалеть хотя бы потому, что будет знать правду о том, с кем выпало счастье соседствовать этажами. Когда-нибудь люди поставят ему памятник, и моя добрая Фенечка будет носить цветы и класть их на гранитный постамент. Уверен, она доживёт. За себя не скажу, принесу или нет. Так уж устроен. Зато тому, кто звучал из двухкассетника, точно бы отнёс. И положил бы рядом. И поправил ленту, если б знал про смерть. Потому что Андрей Дмитриевич гений тихий и непоющий. А этот, гортанный, – гений звонкий и слышный. Такие мне милей. Хочется тянуться к ним и подвывать вместе с ними, особенно, когда прижмёт тоской по несбывшимся мечтам. Или же когда вспоминаю папу своего Гинзбурга – редактора русских синхронных текстов. Или если просто напьюсь с неподлыми людьми и всем нам станет вдруг хорошо.

- Да, ухожу, милая, - промычал я, едва размыкая губы. Что ж, я устал, имею право, пусть она меня простит. Но только она этого не увидит. Она влюблена, как неопытная кошка, завезённая с тамбовской земли, где на осиновой золе произрастает рассыпчатая картошка и зреют пупырчатые огурцы, где менты насилуют глупых дур и им за это ничего не бывают, где ни в чём неповинные добрые люди испражняются в дыры, выкопанные в сырой земле, о которой их предки слагали былины и легенды, где газетка, которой столичные ищейки прикрывают подлую сущность, идёт на подтирочные квадраты, и где, наконец, матери-одиночки, не имеющие вида на счастье и жизнь, имеют вынужденные случки с такими же равно несчастными дядями колями.

- Пожалуйста, не вставай. Я закрою за собой. А завтра непременно позвоню.

- Ты же не знаешь наш номер! – раздалось мне вслед, когда я уже выворачивал на коридорную прямую. Только я не ответил. Я должен был собраться с мыслями: оставался последний переход, самый важный. Потому что от него теперь зависело - всё или ничего. А именно - быть или не быть. Брать - не брать – уже решилось само.

 На своё счастье, с вернувшимися Менглетами я так и не столкнулся. Удачно вышмыгнул из коммуналки, прикрыл за собой дверь и медленно двинулся по лестнице вниз. Но только сразу же и остановился. Там, этажом ниже, сначала был продолжительный звонок, как-раз в дверь квартиры, располагавшейся под Фёклиной. А это значит, что звонили в их дверь, конкретно к ним, к Андрею Дмитриевичу и Елене Георгиевне. Я замер и прислушался. Спустя секунды услышал, как распахнулась дермантиновая дверь и грубоватый женский голос с признаками интеллигентских ноток крикнул в квартирную глубину:

- Андрей Дмитриевич! Андрюша, выйди, пожалуйста! Тут любимый  Гинзбург забрёл, с инструментом, давай уже скорей встречай!

Далее забасил ещё один голос, встречный, незнакомый.

- Леночка, ужасно рад, просто ужасно. Был тут неподалёку от вас, на Володином Гамлете. Дай, думаю, зайду, а то меня вот-вот, уже, чую, сроют с поверхности.

- Проходи, дорогой, проходи скорей… - то был третий голос и третий звук – с лёгкой, тоже вполне интеллигентской картавостью. По всей видимости, хозяина квартиры.

На ту истёртую ступеньку из мраморной крошки, на которой я только что стоял в мертвецком ожидании чуда, я и присел. Оно и совершилось, чудо, я был окончательно в этом уверен. Тот самый Гинзбург, однофамилец по словеснику-отцу , не мог быть никем иным, кроме как стихотворцем и певцом из моего двухкассетника. О, боже, так не бывает!

Но так было. И больше никак. И потому надо было что-то делать. Чтобы пустили. Или прогнали. Неважно. Теперь я хотел в жизни след, любой, связанный с загадочным Гинзбургом, нежданно-негаданно выплывшим на меня из протока паскудной жизни единственно возможным ручьём. О чём сам же он и пел - умно, гортанно и заунывно.

Постояв ещё минуту-другую, я определился окончательно. И медленно побрёл вниз, считая ступени, по которым, наверно, не раз ходил мой любимый бард. Ему тоже поставят памятник, хорошо бы, рядом с Андреем Дмитриевичем.

Внизу было, как всегда. То есть никак. Пусто, сыро и угрюмо. Я уже совсем было собрался покинуть подъезд, как меня остановили. Остановил. Сначала голосом, коротким и ледяным «эй!», потом выплыл и сам, из-за гипсовой колонны, устроенной в самом углу, слева от лифтовой шахты.

- Гражданин Гинзбург? – поинтересовался человек в надвинутой на лоб внесезонной шляпе из отслужившего срок фетра. Тот самый дядька, что ещё недавно рылся в газете про чёртов спорт.

- Вы ошибаетесь, уважаемый, - вздрогнув, ответил я. – Я тут случайно. И у меня, кстати, другая фамилия.

- Да вы не беспокойтесь, Григорий Юрьевич, - мягко улыбнулся он, - мы ведь обе ваши фамилия знаем, ту и эту. И про Леонида, дружка вашего помним, и про Нонку его бесбашенную. Про книжки, про всё остальное, включая доказанные свидетелями развратные действия… как и про спекуляции старинным оружием, про иконы, о которых вы, между прочим, ни сном ни духом. О многом, многом знаем, дорогой вы наш.

- Чего вам надо? – хмуро выдавил я на чистом горле и прижал к груди кассетник с Гинзбургом.

- Да ничего особенного, мой друг, - так же невозмутимо отвечал дядька, - просто хотим, чтобы сотрудничали, вот и всё. Чтобы приносили пользу родине, а то вы совсем, гляжу я, погрязли в этих своих идиотских делах да случайных связях.

- Идите к чёрту! – с ненавистью в голосе воскликнул, отступив шаг назад, ближе к выходу на воздух.

- А вот это вы напрасно, Григорий, - укоризненно покачал головой карательный сотрудник. - Леонид ваш, к слову сказать, не был таким упёртым. Успешно сотрудничает, имеет устойчивые жизненные дивиденды. Ни в чём, кстати, отказа не имеет, сами же у него и спрОсите. Вам ведь защищаться предстоит, как вы сами того когда-то хотели, плюс к тому по научной линии продвижки возможны, по любимой вами структурной лингвистике. И, кстати, не только в смысле отечества разговор. Есть о чём поговорить, поверьте, очень даже есть, уверяю вас.

Я тормознул отход и задумался.

Через пару минут мы вышли на улицу и сели в серую Волгу. Она стояла за углом, как-раз напротив Фениного окна,  выходившего на Обуха.

И стали говорить.

И говорили долго. И предметно.

А потом начали сотрудничать…

Гинзбурга, который оказался отщепенцем Галичем, мы выдавили из страны через месяц после моего знакомства с газетным человеком, моим нынешним куратором.

Андрея Дмитриевича лет через пяток тоже услали, подальше от лишних глаз, в Горькую ссылку, ну вы знаете.

Наглого котяру, завещанного мне сожительницей, я утопил в ванне в тот же день, когда приступил к исполнению. Труп закопал под цветущей сиренью, тоже на Обуха, помня, что кот неистово чихал от всего цветочного.  Поначалу было немного жалко, но зато прошла паховая грыжа, будто покойник унёс её с собой в могилу. Так что, теперь всё в порядке.

Феня, с которой, начиная с того удивительного дня, я вынужден был уже общаться накоротко, родила ребёночка. Не мне - тамбовскому дяде Коле, оказавшемуся натуральным волком, который всё это время ждал, пока непутёвая Фенькина мать полюбит его по-настоящему. Только не дождался. И по этой недоброй причине, напившись как-то, изнасиловал дочь её Фёклу, моего доверенного осведомителя, проходящего под кодовым именем «Мутная», одного из наиболее проверенных источников в делах околополитических и бытовых. Оттуда и ребёночек. Дядю Колю, само собой, посадили, ну а дитя в Тамбове, при Фёкле и бабушке. Потому что после того, как основные объекты съехали с Земляного вала, работы для неё не стало. Тогда я и попросил «Мутную» отбыть как можно дальше с наших оперативных просторов. Не считаю, что потеря невосполнима.

Сам я жизнью вполне доволен. Порой балую себя самолепными пельменями, куда прокручиваю ужасно много лука, к которому по-прежнему дышу неровно. Располагаю также научными трудами, писанными в соавторстве с завкафедрой структурной лингвистики. Имею благодарности руководств за самоотверженный труд тут и там, а также в тылу событий малоизвестных и даже целиком схороненных от глаз. Также читаю лекции молодым студентам. В них я в числе прочего рассказываю о том, какие книжки надо читать, чтобы окончательно не запутаться в хитросплетениях  резко изменившейся эпохи. Это и будет мой след на земле, о каком я мечтал  долгие годы.

Ну а что до счастья, того самого, о котором помышлял, будучи простым неразумным эмэнэсом, то просто поверьте: оно у меня есть, нормальное и надёжное, как вся наша с вами родина голодных котов, проссанных  подъездов и тёмных дыр для нужды, проделанных в матери-земле и ведущих к самому что ни на есть земному ядру.