Милана Гиличенски  рассказ                                         

Родилась в Молдавской ССР.  После окончания  кишинёвского мединститута работала  врачём в Молдавии, затем Германии, последние 18 лет  практикует в Штуттгарте.

Автор романа  «Послеоттепель» 2015 (золотой лауреат литературного конкурса международной гильдии писателей «Её величество книга») и сборника рассказов  «Французские новеллы» 2017 (бронзовый лауреат конкурса «Её величество книга» международной гильдии писателей).

Недавно закончила работу над повестью - параболой «Дни Златоуста».

Белая собака

Каждое утро под  окнами чайки громко выясняли отношения.

- О чем они спорят? - спросила  дочка.

- Делят добычу, — предположила Лина, — мелкую рыбку, выловленную на рассвете, или кусочек булки, забытый кем-то на берегу.

- Чайки жадные ?

- Они голодные, а голод притупляет другие чувства…   

   Снимали однокомнатный апартамент на третьем этаже кремовой виллы с зелёными ставнями. Из окна комнаты видно было море, а из кухни-террасы — сад. У стен его, увитых плющом и диким виноградом,  примостились кактусы и агавы, их было множество, разных сортов,  и некоторые даже цвели. Резеда и душистый горошек  тоже цвели — на юге их сезон начинался несколько раньше, уже в мае.

   Безусловной королевой сада  была высокая старая секвойя с куполообразной кроной и жилистой корой. Под своими ветвями, горизонтально растущими во всех направлениях, давала она приют причудливо извивающимся пиниям, гранату и инжиру.

  Завтракать можно было прямо в саду, в беседке за круглым деревянным столом, но туда по утрам спускались и другие обитатели виллы; мама с дочкой, соскучившись  по  спокойному общению, так недостающему обеим  в будние дни, предпочитали уходить в булочную на маленькую рыночную площадь.

  Идти  надо было минут пять, не больше. В этом дремлющем городке в стороне от шумной, суетливой Ниццы всё было близко.

  Их путь лежал вдоль улицы, усаженной кипарисами и пальмами; в  ранние утренние часы она была почти безлюдна, только хозяйка  соседней виллы спозаранку  возилась в  палисаднике, да чайки парили над верхушками деревьев, суетясь и гортанно перекрикиваясь. Иногда на пути им встречалась рыжая кошка — вероятно, по утрам она просто «гуляла сама по себе».

  Порой следом на прогулку выходил еще один обитатель виллы — пожилой господин в соломенной шляпе, с тростью. «Если ему не спится, — доверительно сообщил в одно утро сосед, — он рано встает и идет к морю, но предварительно захватывает с собой булочку и по дороге кормит птиц. Тогда птицы ещё некоторое время летят за ним вслед — в их компании не так одиноко. Просто так ведь никто компанию не составит, надо чем-то завлечь…»

  На перекрестке пожилой господин сворачивал к пляжу, а они шли дальше, весело болтая и наслаждаясь чудесными ароматами хвои и моря.  В свои одиннадцать лет дочка всё ещё охотно держала маму за руку.

  Булочная на рыночной площади открывалась уже в половине седьмого. Хозяйка продавала здесь собственноручно испеченные  круассаны и бриоши, а желающим позавтракать она предлагала горячий  шоколад и  кофе с молоком. Перед входом в булочную стояли небольшой столик и скамеечка, там Лина с дочкой  и располагались по утрам.

  Вставали рано: хотелось успеть к морю в часы, когда  ещё безлюдно и не так жарко. И на площадь в булочную охотно приходили пораньше. Завтракая, они наблюдали,  как  площадь просыпается после недолгого летнего сна. В рыбную лавку машина-холодильник доставляла осьминогов, кальмаров, свежие мидии и устрицы, в цветочный магазинчик хозяин на собственном мотороллере привозил чудесные букеты мимоз, орхидеи, бегонии и множество других цветов, названий которых они не знали.

  Уже в первый день они решили украсить апартамент и купили у хозяина-цветочника  небольшую белую орхидею, на следующий день он подарил им такую же сиреневую, уверяя, что первой «нужна подружка». В знак благодарности купили у него букет мимоз, а он показал им «мимозу-недотрогу», чьи листья, похожие на перья диковинных птиц, моментально сворачивались от прикосновения.  

  Хозяин ресторанчика «У Маман» с утра уже расставлял столы и накрывал их скатерками в белую и красную клетку. У него обычно ужинали.

- А где «Маман»? - полюбопытствовала у хозяина дочка в первый же вечер.

- Она уже старенькая, больше не может работать. Теперь тут трудимся мы с женой.

  «У Маман» научились есть козий сыр. Хозяин сервировал его с медом и орехами - оказалось невероятно вкусно. А вот от кролика в розмарине — фирменного блюда Маман - отказались: дочка обожала кроликов и зайчиков всех мастей и не допускала мысли о том, что их можно есть.

  В магазинчике, где продавались все виды изделий из лаванды, купили мыло и  пакетики лавандово-липового чая,  по вечерам пили его, сидя на террасе и наблюдая, как в сад приходит  ночь. 

  Дочь во всём была с Линой солидарна. По обоюдному согласию вставали почти что на рассвете, аккуратно застилали постели и умывались прохладной водой.

  Обратно с пляжа возвращались довольно рано, посмеиваясь между собой над сонными встречными,  только лишь направляющимися туда.

  Вернувшись,  смывали с себя песок и морскую соль. Лина расчёсывала  длинные каштановые локоны дочери  и любовалась золотистым оттенком, постепенно появляющимся на них от солнца и воды. 

  Это были чудесные дни, полные света и покоя. Только один незначительный, казалось бы, эпизод огорчил Лину. Сама не зная почему, почувствовала она тоску после  очередной утренней беседы с соседом... 

  Как бывало, встретились рано утром, во время  прогулки. Он кормил чаек. В ожидании свежей порции крошек птицы нетерпеливо кружили над ним и, дождавшись, стремительно бросались вниз, отталкивая друг друга и ругаясь на все лады.

- Всё как у людей, — со вздохом констатировал старик, не отводя взгляда от своих питомиц. - Вот только родительские гнёзда  покидают они раньше — как только оперятся и научатся летать сами. Они ведь никогда не возвращаются назад, так? Или вы слышали, что некоторые из них возвращаются?

  Лина молчала в растерянности. 

- А ведь это  мудрые законы природы. Так ли всё мудро на самом деле? Или мы чего-то не понимаем?  - Сосед улыбнулся, обнажив два ряда безупречных вставных зубов, — быть может, это птицы-родители  не хотят хлопот себе под старость: вырос — лети; а то и повзрослевшие птенцы не желают заморачиваться, так проще: ни тебе обязательств перед предками, ни проблем поколений.  Нет, природа не делает ошибок, и всё же по утрам бывает одиноко... але-оп, подруги, следуйте за господином! — Старик подкинул птицам очередную порцию крошек и двинулся дальше к пляжу.

 Лина никогда не задумывалась, почему птенцы покидают родительские гнёзда. Впервые явление это открылось ей из перспективы одинокого пожилого  человека.   Она несколько раз ещё возвращалась мыслями к разговору с соседом, но к вечеру всё забылось, утонуло в  шуме прибоя, в красках заката, в ночном аромате резеды и стрекотании цикад в саду. 

  До наступления ночи она читала дочери «Тружеников моря» Гюго, а потом, когда та уснула, взяла «Немного солнца в холодной воде» Франсуазы Саган — по обоюдному согласию «во Франции читали французов». 

  Ещё дома мама с дочкой решили в послеобеденные часы  ездить в Ниццу.  Каждый час автобус забирал пассажиров с маленького вокзальчика возле  рыночной площади и привозил их  прямо в центр средиземноморской метрополии.

  В первые дни они взбирались наверх по утёсу, возвышающемуся  над старым городом. Давным-давно там наверху располагались замок и церковь, впоследствии покинутые и забытые, сегодня в саду  на вершине утёса оставались  только руины.

- Как ты думаешь, — спросила Лина дочку, — Почему замок покинули?

- Может быть, там завелись привидения?

- А я думаю, хозяевам захотелось  ближе к морю. Для собственного удобства люди охотно спустятся с небес на землю...                                                                                                                      

  Однако, сад был в прекрасном состоянии. Они гуляли по дорожкам, выходили на террасы и смотрели на крыши Ниццы, на гавань с её многочисленными кораблями и яхтами. Там внизу главенствовал величавый и статный Нотр-Дам дю Порт. Наверняка юнги, боцманы и капитаны, уходя в дальнее плавание,  чувствовали себя защищенными от всех ветров и стихий, оставляя на берегу эту устремленную к небесам громаду.

  В один день спустились к гавани, захотелось поближе понаблюдать за  тамошней суетой. Корабли самых разнообразных предназначений  пришвартовывались тут и отчаливали, увозя ящики и контейнеры с грузами. Приветливый работник порта рассказал, что возят вино, масла, лес, осьминогов и камбалу.

  В стороне, в ожидании хозяев, дремали  на  водной зыби грациозные яхты — в  той части гавань была спокойной и торжественной, людей почти не было, жизни не чувствовалось. 

   Когда экзотический сад у руин замка, старые улицы и гавань  были полностью освоены,  решили, что следует всё же изучить город получше. В киоске у вокзала продавались пёстрые путеводители, оповещающие о местных культурных ценностях. Дочке захотелось посмотреть на редкие породы птиц и бабочек в ботаническом саду.  Лина же, прочитав о диковинных виллах, где бывшие сиятельные владельцы оставили после себя уникальные собрания картин и скульптур, непременно захотела посмотреть их. Кроме того, в Ницце были музеи Шагала и Матисса — картины таких мастеров нельзя обойти стороной.

  Она вспомнила, что в кабинете у шефа висит копия одной из картин Шагала. Как-то он рассказал, что выполнил эту работу сам. В юности увлекался живописью, странствовал по музеям Европы, наиболее запомнившиеся картины пытался  рисовать. Почему в кабинете висит именно Шагал? — спросили  коллеги. Вероятно, потому, что эта копия удалась ему лучше всего. Шеф пояснил, что, работая над ней, пытался ощутить подобие того, что отобразил мастер, а именно чувство парения в поднебесье... Вообще-то, он, реалист и прагматик, презирает романтику и не верит фантазиям, но у Шагала фантазии настолько реальны, что действительный мир кажется бессмыслицей;  он  завидовал мастеру, сумевшему это ощутить, вот и самому захотелось попробовать. В итоге копия удалась, но «парения» не получилось ни тогда, ни позже, с годами  даже перестало хотеться; наверное,  парение — для особых счастливцев...

   К сожалению, дней  оставалось всего несколько. На птиц и бабочек точно времени не было. Лина корила себя. На сей раз она оказалась неподготовленной к освоению нового, ничего не прочитала перед дорогой, не наметила никаких познавательных  туров. В планах был только отдых с дочкой: море, прогулки и неспешное общение, недостающее в обыденной  жизни. Хотелось покоя и уединения, потому и выбрали для путешествия май — месяц, когда  на улицах и на пляже народу немного, и о мире за лазурной полосой берега можно забыть. Но ведь берег каков! Прочитав о его  сокровищах, она утратила покой. Захотелось  ездить, смотреть, познавать. Ей больше не сиделось на месте, немногие часы тишины, которые она разрешила себе и дочери, начинали казаться  бездарно проведенным временем.

- Послушай, — сказала Лина дочке, — природа, создавшая бабочек  и птиц, конечно, удивительный творец, но всё же самое совершенное творение её — человек с его разумом, фантазией и вкусом. Не лучше ли нам посмотреть плоды его творчества? Посуди сама: этот чудесный уголок много десятилетий  подряд привлекал художников и поэтов, а кроме них ещё разных знатных особ со всей Европы. Побывав здесь, они оставили напоминания о себе - виллы, сады, изящную посуду и мебель. А сколько собрали они чудесных скульптур и картин! Сегодня всё это можно увидеть.  Ну, а такие мастера, как  Шагал... Как бы это получше  объяснить?  Представь себе дерево с пышной кроной, ствол и ветви — сначала крупные, потом мельче и мельче. Маленькие веточки черпают силу и  энергию у крупных, а те, в свою очередь - у ствола. Так вот, Шагал — это крупная ветвь, одна из тех, которые кормят всю крону.

- А мы кто? - спросила дочка.

- Мы листики, по весне раскрываемся  из набухших почек и опадаем по осени, наш век короток, а вот ветки — долгожители, особенно крупные, те, которые поближе к стволу. Ну что, пойдем в музеи?

Дочка молча кивнула в знак согласия.

   За два из трёх оставшихся дней осмотрели музей истории искусств, он располагался во дворце Массена, внука одного из наполеоновских генералов, музей изящных искусств — на бывшей вилле княгини Кочубей, музей современного искусства — в футуристском здании из белого каррарского мрамора и, наконец, музей Матисса.

   Шагала наметили напоследок: в завершении - немного «парения в поднебесье».            

   Музей лежал севернее от центра. На автобусной станции они развернули карту города и попытались разобраться, как  туда попасть. На карте искомое место находилось достаточно близко к центральной авеню Медицин, но  кратчайший путь лежал через лабиринт улочек старого города. Дабы не плутать, решили часть пути пройти всё же по центральным магистралям,  с вокзала сразу свернули  на бульвар Жана Жореса, предполагая дойти по нему до уже знакомого музея современного искусства, а оттуда продолжить путь по авеню Республики. Согласно карте, на четвёртом перекрёстке следовало свернуть направо. Отсчитали четвёртый перекресток, но возможности убедиться, тот ли это, не оказалось: нигде поблизости не висело таблички с названием улицы. Оставалось надеяться только на карту.

  Метров через двести стало очевидно, что сошли с намеченного пути — бульвары и авеню остались в стороне, вокруг были только старые улочки, многолюдные и шумные в этот воскресный послеобеденный час. Из ресторанчиков доносился чудесный аромат лукового жаркого, приправленного смесью провансальских трав; магазинчики и лавочки благоухали лавандой и розмарином; утомленные гости города, отдыхающие на террасах кафе, наслаждались   замечательным мороженым Ниццы, известным на весь мир. Произошло то, чего мама с дочкой  опасались больше всего: они оказались пленницами старых улиц.

  Следующие  сорок минут поиска тоже не приблизили  к цели. Оживлённые улочки открывались в небольшие площади, те,  в свою очередь, переходили в  переулки — темные, извилистые и малолюдные. Собравшись вместе, переулки и улочки опять стекались в площади, уже совсем незнакомые и плохо находимые на карте.

  Для большинства странствующих подобная ситуация не покажется удивительной: в старых улочках незнакомых городов немудрено сбиться с пути, иногда это даже увлекательно — заблудиться в таком лабиринте, но если время ограничено...  лабиринт покажется злым роком.

  По весеннему расписанию музей закрывался в пять часов вечера, в Ницце они оказались в два часа дня, а сейчас уже шёл четвертый час — поиск затянулся непозволительно.

   В старом городе таблички с названиями улиц находить непросто. Свернув в очередную улочку, ты не сразу соображаешь, где оказался: чтобы понять, необходимо разыскать вожделенную табличку — часто приходится возвращаться в начало улицы и осматриваться. Обнаружив  в конце концов  табличку, ты понимаешь, что это совсем не то, что искал, на карте такого названия нет. Ты поворачиваешь назад и вдруг, по пути к исходному пункту, неожиданно  видишь переулочек с уже попадавшимся названием. Наконец-то, теперь уже недалеко! Ты сворачиваешь туда — всё те же бельевые верёвки, громоздящиеся друг над другом балконы, мотоцикл у входа в узкий подъезд, кофейня на углу — всё вроде бы знакомо, наверное, ты тут уже проходил... Как долго теперь идти, чтобы обнаружить следующий поворот?

 В двадцать минут четвёртого  осознали, что до цели далеко.

- Может, не пойдём в музей? - спросила дочка.

- Но нам завтра уезжать! Как не посмотреть Шагала? Давай искать дальше!

   Головоломка старых улочек разрешилась сама собой, оживление и суета южного города замолкли, как будто выключил их по мановению волшебной палочки таинственный маг.

- Старый город запахнул за нами свои ворота, — шепнула Лина дочке, и та улыбнулась ей в ответ.   

  Осмотревшись по сторонам, поняли, почему здесь так тихо и пустынно. На широкой светлой улице почти все невысокие здания, стоящие по обеим её сторонам, были одеты в строительные леса. Движение было перекрыто. Контейнеры, пакеты с цементом, тюки со стекловатой лежали прямо на тротуаре и мешали проходу. Улица неслучайно казалось вымершей: в воскресный день гражданам города и туристам делать тут было  решительно нечего. И всё же это был путь к цели, возвращаться обратно в старый город, чтобы искать иной путь, не имело смысла. 

   Шли вперед. Через строительные леса смотрели пустотами окон покинутые дома. Дочка уже не улыбалась, она просто тихо шла рядом.  Впереди за ограждениями виднелись остовы подъёмных кранов. 

- Там стройка, — робко заметила девочка.

- Любую стройку можно пройти или обойти. Любознательному духу не страшны препятствия. Пойдём, мы наверняка что-нибудь придумаем.     

  Металлическая конструкция, огораживающая стройплощадку, состояла из проволоки и труб различного диаметра. Приглядевшись внимательнее, Лина увидела, что секции закреплены только у основания в каменных блоках. Кроме блоков никаких видимых креплений не было. И действительно, при надавливании между ними образовывался проём,  позволяющий довольно легко проникнуть внутрь. 

  Сначала она перебралась сама, потом помогла дочке. Трубно-проволочные стены захлопнулись за ними. Впереди расстилался гигантский строительный ландшафт, казавшийся почти что другой планетой. Им следовало пересечь эту территорию и выйти на другую сторону улицы. Предположительно, оттуда до музея было рукой подать.

  Лина не сомневалась, что выход найдётся, всякая стройка имеет входы и выходы, иначе как же попадают сюда рабочие? Как заезжают гигантские машины, коих тут бессчётное множество? В конце концов, они опять переберутся через металлическую ограду и выйдут с другой стороны. 

- Между прочим, слово «бульдозер» происходит от английского «Bull». Он, как бык, толкает перед собой отрезанный пласт земли, — Лина всё еще не теряла бодрости духа, но дочка, похоже, приуныла. Она крепко держала маму за руку, однако глядела куда-то в сторону. Впервые за две недели  безоблачного отпуска Лина чувствовала нечто вроде протеста с её стороны.   

- Сейчас без четверти четыре. Если мы с тобой за пятнадцать минут справимся, нам останется еще около часа на музей. Пошли вперёд!       

 

  Стройплощадка была заставлена разнообразной техникой: вперемежку и очень плотно друг к другу стояли тут экскаваторы, тягачи, бетономешалки; высоко, почти под облаками разметали свои  крылья гигантские подъёмные краны.  Никакого прохода между машинами видно не было, однако, между техникой и краем котлована оставалось метра два свободного пространства: тут и можно было пройти.

  Сама выемка в земле казалась огромной. На множество метров уходила она вниз. Стены её были упакованы в металлический корсет, из глубины виднелось хорошо утрамбованное дно, откуда ровными рядами, напоминая  гарнизон солдат, выстроенных на плацу,  поднимались сваи.

- Вниз смотреть не стоит, голова закружится. Держись поближе к машинам, а лучше всего — у края пойду я.

- Нет! -  как-то неожиданно громко вскрикнула дочь.

- Что с тобой, глупенькая? Неужели боишься? Посмотри, тут до края  достаточно места, мы поместимся вдвоём.

-  Я не хочу, чтобы по краю шла ты, мы пойдем друг за другом, — она возразила так решительно и по-взрослому, что Лина не стала ей перечить.

-  Ладно, будь по-твоему. Но если ты знаешь, как лучше, решай сама, идти тебе впереди или сзади.

-  Я пойду впереди.     

  Первые метров двадцать они преодолели без сложностей.

- Ну вот. Ничего страшного, - мама  пыталась ободрить дочку.

  Однако, дальше проход сужался. У Лины всё больше и больше кружилась голова при виде гигантской ямы. На участке между техникой и котлованом начиналось ограждение из пластика, закреплённое на деревянных распорках. По ту сторону пластика плотными рядами лежали трубы, арматура, балки, там проход был невозможен. Ничего не оставалось, как продолжить путь по краю котлована.

  Уже метров через двадцать асфальт закончился, а проход сузился до метра, не более, поручней тут никто не предусмотрел, а  идти предстояло по осыпающейся  смеси земли и песка. Кое-где под ногами возникал обломок камня, кое-где нога увязала в глине, невысокий заборчик, маркирующий границы котлована,  не мог быть серьёзной защитой.  И ограждающий пластик не мог служить опорой: слишком скользок и гладок — не ухватиться,  расстояние между распорками весьма внушительно, опереться не на что. Идти вперед страшно, смотреть вниз  невозможно — сваи, поднимающиеся  со дна котлована, уже не  казались гарнизоном солдат, теперь это - ряды штыков, поднятых остриями кверху.

  Лина подумала было повернуть, однако на  высоте и это оказалось страшно, уже при первой попытке безумно закружилась голова. 

   Котлован полностью завладел её вниманием. Ни о чём другом, кроме этой головокружительной пустоты под ногами, думать было невозможно!

   Впереди шла дочка, солнце золотило её каштановые локоны, рассыпанные по плечам. Каково сейчас ей? Девочка шла молча, не говоря ни слова, тщательно выверяя каждый шаг, Лина следовала за ней, а зияющей бездне не было видно ни конца, ни края.

   Попросить дочку не спешить, не смотреть вниз, сосредоточиться на проходе? Страх лишал дара речи, страх словом или шорохом спугнуть её, страх перед гигантским зевом, глубоким, темным, со сваями-штыками, поднимающимися из глубины.

  Один раз девочка обернулась. Лина увидела, что она бледна, глаза широко раскрыты, а выражение лица, обычно спокойное и приветливое, теперь какое-то совсем чужое, застывшее, напряжённое. 

- Пожалуйста, не оборачивайся, смотри под ноги...

  Один раз Лина сама увязла ногой в иле и чуть было не потеряла равновесие. Каким-то чудом удалось устоять, благо, распорка была недалеко. Удалось дотянуться до неё и схватиться.

   Ещё в ранней юности Лина поняла, что боится высоты. Отец её  в студенческие годы занимался альпинизмом. Лет в сорок пять ему захотелось тряхнуть стариной, он повёз их с матерью и младшим братом на Кавказ. После трудного восхождения с рюкзаками наперевес они устроились на высокогорной турбазе, в  палатке, одолженной для этой цели у приятеля-рыбака. Развели костёр, на турбазе предусмотрено было для этого специальное место. Мама взялась варить суп, а пятнадцатилетнюю Лину послали за какой-то мелочью в соседнюю деревушку.

- Купишь петрушки и укропа, — напутствовала в дорогу мама, — а ещё хорошо бы кинзы! Спроси, есть ли у них кинза.

  Деревня была совсем рядом, но чтобы в неё попасть, необходимо было

пройти по мосту через быструю горную реку.

  Всё ничего, только мост этот был не мост вовсе, а  длинное, спиленное сверху полено. Оно раскачивалось при каждом движении неуверенных ног, ступающих по влажной скользкой поверхности. Возможно, полено было не так узко, а река не так далеко внизу, как казалось это разыгравшемуся детскому воображению,  Лина не помнила это точно. Через много лет она поняла, что мосты жизни и другие пути-дороги проходимы для тех, кто без страха по ним идёт. А если —  страх?

   До середины  она  как-то дошла, но потом, глядя на бурлящий поток внизу под ногами, почувствовала такое головокружение, что ни на миллиметр не смогла больше продвинуться. Опустившись на корточки и переждав минутку,  решила дальше передвигаться ползком. 

  От своеобразного продвижения по бревну-мосту отвлёк её чей-то смех, кто-то там в деревне оказался свидетелем её позорной капитуляции. Подняв голову, она увидела впереди на заборе девчонку лет семи, та хохотала, глумясь над струсившей горожанкой.

  Забыв о страхе, Лина подскочила и пробежала оставшийся отрезок, не чувствуя  ни скользкого бревна под ногами,  ни раскачивания мостика,  не слыша  гула воды, бьющейся  о неровные поверхности валунов-гигантов: всего более не терпела она, когда над ней смеялись...

  Купив свежей зелени на одном из подворий, вернулась к реке, перед ней был тот же злосчастный мост — бревно. В ожидании аттракциона нахальная маленькая селянка по-прежнему восседала на каменном заборе. Разве можно отказать себе в удовольствии понаблюдать за неуклюжей туристкой?

   В юности Лина была чуть полновата и не особенно спортивна. Это потом она начала вымучивать себя диетами и тренировками, потом, когда осознала, что оболочка — существенная часть целого, а цельность — непременное условие на пути к успеху.

  Юная селянка ни на секунду не выпускала её из поля зрения. Лина понимала, что времени и возможности для размышлений не было: затаив дыхание, не оборачиваясь, не глядя вниз,  она пробежала через препятствие, ещё секунду назад казавшееся непреодолимым.

  Впоследствии время от времени она видела один и тот же сон: бурный поток и над ним — раскачивающийся мост без поручней, скользкий, узкий...

  Лина просыпалась в ужасе, чувствуя, как сердце клокочет где-то в горле, как будто рвётся наружу.  С тех пор при малейшей возможности она обходила и объезжала стороной все мосты, эстакады и перекрытия.

   Что же произошло сегодня?  Сегодня моста не было — сегодня она хотела в музей.

   Черту асфальта, обозначающую конец котлована, Лина не увидела, она ощутила её ногами, оказавшись, наконец, опять на твердой почве. Всю эту вечность балансирования над бездной она глядела либо себе под ноги, либо на золотисто-каштановые локоны впереди.

  Мама с дочкой стояли на пятачке асфальта. Тут, в безопасности, осмотревшись по сторонам, Лина сообразила, почему границ котлована не видно:  уже в трёх-четырёх метрах за первым следовал другой котлован, по меньшей мере такой же глубокий и широкий, на дне та же застывшая пепельно-серая магма, выплевывающая острия свай, поверху — осыпающаяся бровка. И нигде не видно ни щелочки, через которую можно было проскользнуть обратно, подальше от пропасти — пластиковое заграждение на деревянных распорках тянулось дальше и казалось тут ещё выше и плотнее.

   Дочка дрожала. Лина обняла её, прижала к себе и попыталась успокоить,  обычно девочка льнула к ней и обнимала в ответ, теперь же стояла безучастно и глядела в сторону, как будто никого рядом не было.

   Остаться на асфальтовом пятачке до утра, подождать прихода строителей? Сомнения и страх парализовали, дочка молчала, похоже, тоже не могла отойти от шока. А где -то совсем рядом оставался провансальский городок у моря, дни, наполненные светом, пением птиц, запахом трав; теперь это казалось сном, реальными были только два хищных оскала пропасти — справа и слева, и маленький безопасный островок посередине. 

  Наверное, долго простояли они неподвижно и неизвестно, как долго продлился бы их ступор , но в какой-то момент Лина уловила движение по ту сторону пластика. 

- С той стороны кто-то ходит, — предположила она.

  Действительно, за пластиком угадывалось живое существо. Тень его перемещалась то вправо, то влево, вероятно, по ту сторону уже не стояло так много техники и хватало места для перемещения.

- Позовём на помощь?

  Необходимости звать кого-то не было: буквально через несколько секунд, как в   волшебном кино, перед ними возникла собака. Вероятно, она проползла как-то под пластиком.

  Собака была большая, белоснежная, с голубыми лучистыми глазами. Повиливая пушистым хвостом, осмотрела она приветливым оком странных особ — взрослую и юную, затем повернулась и пошла прочь. Через несколько метров, однако, обернулась, глянула на заблудившихся, оцепеневших от перенесенного накануне ужаса, и пошла дальше, будто повелевая следовать за собой.

- Пошли? - спросила Лина.

  Дочка равнодушно кивнула. Перед заграждением собака остановилась и просунула морду между распоркой и пластиком — в этом месте оказался  проём. Без особых усилий она перешла  на  другую сторону и в очередной раз оглянувшись, пригласила своих спутниц и дальше идти следом.

  Вероятно, собака знала о существовании незаметного проёма, а возможно, иногда наведывалась сюда, чтобы выловить очередных безумцев, зависших над бездной.

  По ту сторону пластикового барьера было практически пусто, ничто не мешало проходу. Их спасительница так уверенно шагала по территории стройки, как будто это был её собственный вольер. Олицетворяя невозмутимое спокойствие существа, осознающего свою правоту, она шла вперед, периодически  останавливаясь, чтобы убедиться, что две странные особы никакого безумства более не сотворили и послушно идут за ней следом. 

  Солнце всё ещё палило, небо казалось белым от зноя и контуры ограды — металлические заграждения, отделяющие стройплощадку от мира, казалось, расстворялись в палящем мареве.

  Еще какое-то время шли по стройплощадке. Лина, при воспоминании о только что пережитом, как в детстве, ощущала биение сердца в горле. Убеждаясь, однако, что под ногами не «шатается мост», успокаивалась. Рука дочки лежала в её руке, только это было уже не то дружеское шагание за руку, как в  беззаботное время — ещё совсем недавно, какие-то двадцать минут назад...

  Удивительно, всего двадцать минут назад... ей казалось, что пролетели годы! Куда исчезли радость и теплота того «хождения за руку»? Они испарились там, над котлованом, они ушли с осознанием бездны под осыпающейся бровкой.

 «Наша жизнь проходит в двадцати минутах от бездны», - мелькнула мысль, - до неё рукой подать: достаточно свернуть на незнакомую улицу, пройти по пути, не предназначенному для прохода. И никакие страхи детства, ни опыт, ни  знания не остановят тебя, ибо таков твой путь...».

  Но солнце светило, Лина чувствовала его тепло, оно успокаивало дрожь.    Выход в мир тоже оказался свободным: собака привела их к месту, где металлическое заграждение обрывалось. Тут следовало бы вновь открыть карту и осмотреться, чтобы не потерять путь, но собака уверенно шла вперёд, и они следовали за ней. 

   У музея оказались минут через пять. Собака, больше  не оборачиваясь, шла дальше, пока не свернула за угол... 

  Двери в музей были распахнуты, оттуда выходили люди.   Оживлённые, весёлые, они обменивались впечатлениями  на разных языках мира. Счастливцы!

- Зайдём?   

   Дочка ничего не стала говорить в ответ, только равнодушно пожала плечами, давая понять, что ей всё равно.

 

–Тебе не кажется, что с нами сегодня произошло чудо?  - спросила Лина за ужином.

  Всё время после роковой прогулки девочка молчала, но тут ответила.

- С каких пор ты веришь в чудеса? Раньше ты говорила, что чудес не бывает.

  Ответила, как отрезала, как отгоняют назойливую муху, как отвечают, чтобы тут же закончить разговор.

- Сегодня я убедилась в обратном.

  Оправдывалась? Пыталась  нащупать утерянные концы нити и как-то их связать? Но она знала, что чудес не бывает!

  У приветливой продавщицы булочной Лина купила целый пакет вчерашних бриошей. Булочки предназначались для птиц — утренних спутниц пожилого соседа. На рассвете следующего дня маме с дочкой  надо было уезжать.

 

   Заснул сад, спали обитатели кремовой виллы, не слышно было птиц. Лина не ложилась, боялась увидеть страшный сон, запомнившийся с детства, и  проснуться в страхе. Она сидела у открытого окна, дышала резедой, слушала ночь, звучащую стрекотанием цикад .

   Дочка спала, уткнув лицо в подушку и свернувшись калачиком. Из-под одеяла выглядывали только золотисто-каштановые локоны. Неужели замёрзла?

   Нет, Лина всё же верит в чудо. Чудо — это маленькая рука, доверчиво лежащая в твоей, и теперь она знает, как быстро это чудо исчезает, за какие-то двадцать минут — достаточно свернуть на незнакомую улицу, пойти по пути, не предназначенному для прохода... А может, незнакомая улица — это только повод, может, чудо исчезает со временем, когда птенцы, повзрослев, готовы покинуть родительские гнёзда? 

  Она так и не легла спать. Замолкли цикады, и, придя им на смену, гортанно закричали чайки, приветствуя рассвет. Их утренняя перебранка возвращала мир на круги своя, туда, где за чудесами, за взлётами и падениями существовали будни, с их рутиной и монотонностью.