Григорий Ряжский  рассказ                                         

Небольшой сюжет

«Молодец все-таки Витька, - в очередной раз подумал Алик и улыбнулся. - Как раскрутился!»

 

Витька Иванов, бывший его одноклассник и старый друг, самый, в отличие от Алика, что ни на есть русский мужик - добрый, весёлый, местами бешеный, но при этом, в силу, очевидно, какого-то случайного хромосомного выброса, ужасно умный, прибыл на постоянное место жительства в Канаду в позапрошлом году - почти за год до Аликовой эмиграции.

Попервоначалу он дуриком очутился в Америке вместе с семьёй - по приглашению. В первый же день он надрался так, что, если бы не барабанные перепонки - полилось бы из ушей, но утром, выяснив, что литр столичной здесь стоит пятёрку, трёхлитровая бутыль Калифорнийского красного - три с полтиной, а вполне приличную тачку с работающим кондиционером можно взять долларов за четыреста, незамедлительно принял единовластное решение оставаться. Уже после обеда с вышеупомянутым красным он ехал в Бруклин - на встречу с жуликоватым, судя по голосу, русскоговорящим адвокатом. Настроение было отличным: «Это же теперь вечно можно жить по Стендалю, - с удовлетворением думал он, - Пить красное по-чёрному...»

Добраться до законника не успел. Блуждая по окраине Бруклина в поисках  адресата, напоролся в одном из переулков на двух чернокожих верзил. На приличном, как ему казалось, английском с небольшой примесью русского жаргонного Витька обратился к ним за помощью по части местной географии, суя записку с адресом. Очевидно, одному из негров не понравился Витькин акцент, поэтому он смял и выбросил драгоценную бумажку и взамен  тоже на английском, но уже с примесью языковедческих особенностей местного диалекта, как показалось Витьке, предложил будущему «рефьюджи» купить у него сломанный зонтик за двадцать баксов. Второй же верзила в это время вынул из-за пояса здоровенный нож, перевернул его по-хитрому, так, что лезвие заторчало особенно страшно, и принялся не спеша вычищать острым кончиком грязь из-под ногтей. Витька, как аналитик высокого класса, расшифровал ситуацию довольно быстро и принял единственно правильное и спасительное с его точки зрения решение - со всей силы дал негру с ножом и ногтями в морду, другому - резко сунул коленом в пах и побежал со всей возможной похмельной прытью в противоположном от адвокатского района направлении. Бандюги так удивились, что им и в голову не пришло преследовать чужака.

К вечеру семейный совет под председательством Витьки и в его же единоличном составе принял решение менять страну иммиграции с Америки на Канаду, где, по слухам, негров было совсем мало, но зато полно китайцев.

 

- Китаец негру рознь, - глубокомысленно изрёк Витька, - и вообще там экология лучше... -  и на следующий день поехал к другому жулику,  тоже в Бруклин. На этот раз обошлось без негров и ножей, и процесс пошёл.

Ещё через год Витькина семья оказалась в Торонто, поселившись в полуподвале на самом краю русского района - Северного Йорка. И здесь для Витькиного раздолбайства места не осталось уже совсем. За жильё нужно было платить, сын заканчивал «хай-скул», а это значит, готовь деньги на высшее образование. К тому времени всё, что было накоплено за жизнь, закончилось. Витька тяжело вздохнул и напрягся. Компьютерная программа, которую он сочинил, подключив к работе полузнакомого питерского психолога из бывших, касалась медицинского аспекта человеческой деятельности и самым наглым образом залезала в святая святых взаимосвязи материи и духа, соединяя совершенно непривычным способом совершаемые поступки (из разумно возможных) и их причины, принимаемые решения и терминологию. Ну, а как следствие, предлагала практические выводы. Программу приобрёл Центр Онкологических Исследований, сделав Витьке предложение, от  которых не отказываются. Ещё через неделю обалдевший от привалившей удачи новый иммигрант получил контракт на восемнадцать тысяч в неделю со всеми вытекающими из этого факта последствиями. И эти результаты делились на две неравные части - приятную и не вполне, но терпимую. Приятная заключалась в покупке через полгода дома почти за миллион местных денег в респектабельном пригороде Ричмонд Хилл и обретении финансовой свободы. Неприятная - в необходимости отработки этой самой свободы на вражеской американской территории, где приходилось отсиживать с понедельника по пятницу и только на уикэнды прилетать домой, в Торонто, к семье.

 

- Ну их на хер с этими деньгами, - искренне жаловался Витька Алику, - никак на этой работе по Стендалю не получается. Не для русского всё это человека. Брошу это всё, пожалуй.

Алик смеялся, но почему-то верил. Он знал - не было в Витькиных словах притворства. Просто Витька был такой: искренний, честный и не до конца разумный.

 

От него он сейчас и возвращался, получив в подарок клавиатуру с русским алфавитом.

- Может, чего про местную жизнь пропишешь, - напутствовал его друг детства, - а то им стихи твои здесь – ну, ни в ... , ни в Красную Армию...

 

Cобственно, облом по линии поэзии, которой Алик занимался профессионально, сколько себя помнил, начался гораздо раньше - с той самой минуты, когда всё вдруг стало можно, и сотни книжек в ярких обложках заполнили прилавки многочисленных  торговых точек по всей России. Книжки эти, выходящие миллионными тиражами, живописали жизнь бандитов и проституток, убийц и политиков, предлагали астрологически выверенные варианты жизни, смерти и успеха, а заодно - похудения и омоложения вкупе с разнообразными способами секса, как традиционного, так и всех недостижимых остальных. Честно говоря, и до этой книжной вакханалии Алика печатали в общем не очень, если не сказать, вообще кое-как. Одним словом, пространства для изящных рифм на родине ему не оставалось совершенно.

 

- Там я хоть буду писать в стол по понятным причинам... - ухмыльнулся он сам себе перед отъездом, - просто и без затей - для всего человечества разом. А, может, ещё и грант какой-никакой выбью.

Он продолжал рулить к себе на юг, в даунтаун, где в течение последнего года снимал крохотную студию. На севере, в русском районе, за такое же жилье он мог бы платить чувствительно меньше, тем самым прилично экономя. Однако жить среди русских Алик не желал совершенно.

 

- Уехал - значит, уехал, - говорил он Витьке, - Считай, отрубил. Людей моего круга здесь по-любому не найти, а от харьковских и одесских - тошнит. Особенно в русских магазинах. Ну не хочу я жрать их Бородинский с селёдкой и чесночную колбасу коляской!

Витька реагировал добродушно:

- Ну, не ты первый, не ты последний. Все так думают поначалу. А потом потихонечку... Полегонечку... И в магазинчик русский, и селёдочку... и за Бородинским... и газетку русскую, а кто побогаче - тарелочку на спутник в православном направлении.

Алик упрямо не соглашался:

- Понимаешь, Вить, когда вижу толстую тётку в кримплене, с рожей - вчера из Бердичева, орущую детям на весь магазин: Мищя-а-а, Джорджи-и-и-к! Му-у-в! Му-у-в! - мне становится стыдно. И ужасно противно, как будто я в чём-то нехорошем был замечен. И заметь - я, а не она.

- Ну, это хороший признак, - невозмутимо отвечал Витька, прихлёбывая «по Стендалю», - это значит, ты не совсем ещё потерян для иммиграции. Ты ещё, стало быть, в поиске.

Он закурил беломорину, регулярно присылаемую сердобольной родней из Москвы, и продолжил: тут есть история посерьёзней твоих вялых рефлексий - русские, что наезжают в последнее время, не желают жить в эмигрантском районе по другой причине - не из-за родного языка, хоть и исковерканного,  а конкретно - из-за евреев. Понимаешь, русские теперь по правам на выезд сравнялись с евреями и хотят продолжать не любить их здесь, как не любили там. Они как бы своей эмиграцией на законном основании заслужили это вольное право, и многие его используют. Не афишируя, конечно.

- Но это же... - растерянно протянул Алик.

- Вот именно, - раздумчиво отреагировал Витька.

- Но тогда же получается... - тихо сказал Алик.

- В том -то и дело, - вздохнул Витька.

Зажёгся красный свет, и Алик плавно притормозил у светофора. Он въезжал в Северный Йорк. В это время через улицу неровно двинулись пешеходы. Впереди вышагивала толстая канадка в коротких в обтяжку шортах. В приподнятой правой руке она держала огромную порцию мороженого с тремя разноцветными шарами. Близоруко вглядываясь в шары, она ухитрялась поочерёдно отхватывать от каждого не меньше трети за раз. В другой её руке болтался бумажный пакет из «Бургер Кинга». Алик проглотил слюну и почему-то подумал: «Без комплексов...Культурки всё ж маловато,  зато цивилизации - до хера...

Далее, вслед за канадкой, держа друг друга за руку, шла молоденькая китайская пара. Он смотрел на неё узкими влюблёнными глазами, она что-то говорила ему, тихо, с нежностью во взгляде. Алик невольно улыбнулся. Последним улицу переходил пожилой еврей в широкополой чёрной шляпе и с курчавыми, развевающимися по ветру пейсами. Слева подмышкой у него торчала толстая книга,  правой  рукой еврей держал за руку мальчика лет восьми с чёрной кипой на маленьком затылке. Дедушка что-то говорил мальчику, и тот внимательно слушал, кивая головой.

- Тору, наверное, толкует, - подумал Алик, - ещё одним раввином на свете будет больше. В общем, пипец, приехали, здравствуй, дедушка! - перефразировал он старый советский анекдот.

Зажёгся зелёный, и он тронулся с места. Внезапно мотор его старенького «Понтиака» подозрительно чихнул и заглох. Алик бросил взгляд на приборную доску и обомлел - бензин был на устойчивом нуле. Сигнальная лампочка перегорела уже давно, и каждый раз он забывал её сменить: да и не хотел, честно говоря - «Понтиак» был уже не жилец. Он  крутанул ключ  зажигания. Машина завелась, и он снова тронулся. Справа на перекрёстке  обнаружилась заправочная станция.

- Господи, дотяни до бензина! - на полном серьёзе проговорил он мысленно.

 

Отношения с господином Богом у Алика были непростые. Он, то есть, «Господи мой Боже зеленоглазый» - как поэтический персонаж - занимал полноценное место в Аликовых рифмоплетениях. Что же до применения его в прикладном, бытовом, что ли, смысле, здесь дела обстояли не так однозначно. О том, какой из Богов покровительствовал ему, Алик никогда не задумывался.

- Пусть меня делят, как хотят, - говорил он Витьке, - вон в древней Греции - как удобно, сколько Богов и Богинь было - на каждый случай предусмотрено: хочешь справедливости - Фемида тебе, спать захотел - Эрато.

- Жить надо не по вере, старик, - не соглашался с ним программный аналитик, - мы ведь всё равно там всё, как положено, не расставим.

- А как ты предлагаешь? - пытался уточнить Алик.

- Очень просто, - отвечал Витька, - по совести. Жить надо по совести. Это почти то же самое, как всегда, но гораздо понятней. - Он затягивался беломориной и мечтательно сообщил. - Был бы помоложе да поталантливей, программу б написал.

В такие моменты не до конца мечтательному Алику было непонятно - говорил это Витька в шутку или всерьёз.

«Понтиак» замер, не дотянув до заправки двух с небольшим метров. Алик вытянул заправочный пистолет до упора - до устья бензобака не хватало ещё буквально полметра. Он поставил передачу на нейтралку и неловко толкнул машину вперёд. Старая колымага посопротивлялась, но не сдалась.

 

- Тугеза! Ай хелп ю... - сзади подошёл русоволосый мужчина лет  пятидесяти в тёмно-синем комбинезоне и вместе с Аликом  упёрся в багажник. Машина скрипнула несмазанной телегой и с трудом продвинулась на нужное расстояние.

-  Сенк ю, сэр, - поблагодарил мужчину Алик, - Итс соу кайнд оф ю.

- О'кей, o’кей, - улыбнулся в ответ тот и, просунув руку через открытое окно двери, отомкнул капот Понтиака. 

Ловким движением выдернув щуп, тут же проверил уровень масла, мазнул со щупа пальцем, потёр о другой палец, затем понюхал и, с сомнением качая головой, сообщил:

- Ю гата чендж ойл, - и кивнул головой в сторону авторемонтного бокса на территории бензозаправки. "Действительно, - подумал Алик, - давно пора, а то окончательно запорю движок и вообще не продам".

– О'кей, - согласился он, - ин файв минит.

После заправки развернулся и заехал на подъёмник. Два мужика, тоже в комбинезонах, шустро приступили к делу. Алик вышел на воздух и мечтательно прикрыл глаза. Внезапно вспомнились строчки из самого себя, раннего:

 

                     С какой начать, с которой из тайн, что геометрий

                     Кругов, квадратов, линий и всех законов вне,

                     Что родились под солнцем, подвластные лишь ветру

                     Да поднебесной сини и не подвластны мне...

 

- Я ей говорю: Ну как я тебе здесь две поллитры возьму, твою мать? У них так не разливают. У них, в основном, по литру всё, а красное вообще по полтора, ну я его, правда, не пробовал. У них водяра тут нормальная, но слабже нашей и чище... - Голос на родном языке звучал откуда-то сзади. Алик обернулся. Мужики сливали чёрное, до предела изъезженное Аликово масло и не спеша продолжали беседу. Говорил первый, который постарше, а второй, что помоложе, внимал и запоминал. -  Ну, ты тут быстро разберёсся, не боись. Дело хорошее. Главное - налоги им не платить, но и не особо высовываться. А так - нормально. А вот что херово у них - везде «лайсенсы» на всё надо. Куда ни плюнь – «лайсенс». Бизнес какой придумаешь – «лайсенс», рыбу ловить - тоже «лайсенс» давай, посрать надо - думаешь: а «лайсенс»-то я получил или как?

- Так это за деньги, что ли, или за что? - заинтересованно выспрашивал второй.

- Да ты чего, парень? - искренне удивился опытный. - Да тут всё за деньги.  - Он с раздражением потряс в воздухе кулаком. - За деньжищи!

Последняя вязкая капля  булькнула в корыте, мужики закрутили сливную пробку и потащили ёмкость в сторону. Алик улыбнулся. Внезапно он почувствовал, что у него нет привычного раздражения по отношению к бывшим соотечественникам. «Как трогательно, - подумал он, - интересно, что такое вообще происходит.»

 

Хлопнула боковая дверь, и в боксе появился тот, русоволосый, который помогал ему толкать  машину.

- Ну, как у вас тут? - спросил он у тех двоих.

- Да, нормально, Толь, щас закончим уже, - бодро ответил который постарше, - чего ему лить-то, Кастрола?

- Лей Кастрол, а то ждёт  клиент, - по-деловому ответил Толик, - и побыстрей давай.

- Ничего, я не спешу, - улыбнулся Алик, обращаясь к Толику, - Всё в порядке.

- Так ты свой, значит? - в ответ усмехнулся Толик. - То-то я смотрю... - Он немного замялся, подбирая нужное слово, - толкает... Ты у меня не чинился ещё? А то у меня многие наши чинятся. Толик я. Сам-то откуда?

-  Из Москвы.

- Что, с самой? – искренне удивился Толик. - А то тут все, кто от Калуги до Владимира, - тоже с Москвы себя считают. Сейчас тут много оттуда, всё больше русские, наши, ну в смысле, натуральные русские, по нации.

- А у тебя что, только русские чинятся? - заинтересовался Алик, нащупав вдруг интересную тему.

- Русские по большей части, но и все другие тоже, - охотно подхватил тему Толик и продолжил, - они, понимаешь, приезжают когда, так сразу к русским не идут. Потому что боятся, что их наколют - ну как в Союзе все друг друга накалывали, а по нашему-то делу - сам знаешь. Они в «Канадиен Тая» идут чиниться поначалу - к канадцам, то есть. Ну, а те их наколют  ещё больше, а денег возьмут - втрое против моего. Вот и считай... Ну, они тогда прикинут, и сразу сюда лыжи вострят. Чиниться. Я ж сразу вижу, кто после канадцев приканал. Они, такие, все с улыбочкой тихой, как виноватые, вроде. Ну, и я их чиню - не вопрос, и ещё подскажу, как на потом сэкономить.

 

Алик заволновался:

- Ну, а канадцы, например, идут к тебе на сервис?

- Тут вот как интересно, - почесал затылок Толик, - если попадёт кто, то больше по случайности, а так они к своим только, на канадский сервис едут. Но зато кто попал ко мне - сразу всё просекает, и потом уже к своим - ни ногой. Чё он там после меня увидит? А канадцы, натуральные которые, деньги, знаешь, как считают? Наши рядом не валялись.

- Ну, а ещё кто как чинится, знаешь,  Толь?

- Кто как, говоришь? - Толян снова машинально почесал затылок. - Ну, вот итальянцы, к примеру, к своим чиниться никогда не пойдут, не верят никому своим. И даже если, скажем, их у себя там не накололи, то они всё одно знают - наколют в другой раз всенепременно. И они лучше ко мне придут - сюда, то есть. А те итальянцы других накалывают, кто про них не знает.

- Постой, постой, Толя, а кто про них не знает-то?

- Да и то, правда, - согласно кивнул Толик, поняв вопрос по-своему, - нет таких мудил уже, кто про них не знает.

 

«Какой сюжет! - восторженно подумал  Алик. - Небольшой, конечно, но - сюжет!»

В это момент Толиков помощник выкатил из бокса Понтиак и протянул ключи Алику:

- Готово!

Алик рассеянно протянул руку за ключами. Он волновался, как охотник, который может упустить добычу.

 

- Скажи, Толя, а кто же к своим-то ходит? Какая нация?

Толик, не раздумывая ни секунды, тут же среагировал:

- Так китайцы ж! Они только к своим и ходят. И не накалывают. Про других не знаю, а своих не накалывают - это точно! Они, типа, без наколки друг за друга держатся, по-хорошему. И сильно дружат. И вообще, я заметил, они плохо ломаются, ездят, как заговорённые.

 

Алик слушал. И хотел ещё и ещё...

- Ну, а кто, кроме них, к своим ходит? Ну, вот, индусы, например, куда идут?

Толик поморщился:

- Чего не знаю - того не знаю, не скажу. Знаю только, что воняют чем-то сладким очень всё время. А так, не помогу, не знаю. - Он глянул на часы. - А тебе зачем?

Алик как бы невзначай взял Толика за локоть, чтобы тот не выскользнул, и ответил:

- Понимаешь, я написать про это хочу. Ну, кто есть кто, вроде. И почему одни - такие, а другие – не совсем.

- А-а-а, ну это дело, - неуверенно произнёс хозяин сервиса и снова взглянул на часы. - Про них-то надо, про мудаков этих разных...

 

Разговор увядал, времени выяснить, кого Толик имел в виду, не оставалось: однако не был задан ещё один вопрос - возможно, главный.

- Ну, а евреи? Евреи к кому ходят чиниться, Толь?

Обоим показалось, что вопрос прозвучал слегка провокационно. Толик подозрительно глянул на Алика, помозговал с полминутки, но и ответил со всей слесарной прямотой:

- Знаешь, парень, я лично против ваших ничего не имею, но больно уж они... - он помялся, - больно дотошные. Сначала по газетам все обзвонят, выспросят, прикинут, сравнят, всё подсчитают и перепроверят, а уж потом только идут чиниться. Им всё одно куда идти. Космополиты, бля. Но всё равно ко мне попадают, потому что у меня без наколки - как у китайцев, но ещё дешевле. - Он победоносно посмотрел на Алика и, воодушевлённый  разоблачением на скорую руку, добавил. - А вообще я вот тебе чего скажу, писатель: нет на свете народа лучше русского, потому как он самый добрый, самый щедрый и самый несчастный в смысле угнетения. Вот! Поэтому всё равно, как ни крути, к нему все пойдут. Кроме китайцев. - Толик сплюнул на асфальт и добавил. - Бля… - Затем протянул руку. - Ладно, давай четвертной, и будь здоров.

Алик постоял ещё немного, переваривая услышанное, затем сел в заправленный Понтиак и двинулся на юг, в даунтаун, туда, где жил вдали от русских и евреев, их сервисов и риэлтеров, магазинов и газет, врачей и адвокатов. Он ехал домой, и сердце его переполнялось тихой радостью. «Правильно... Всё он сказал правильно, этот слесарь, - думал он. - Почему же мы все так не любим друг друга, не щадим и не желаем друг другу добра? И неправда, что русские не любят евреев. Просто они хотят уважения и... чтоб у них чинились, - улыбнулся он про себя. - Прав был Витька - просто надо жить по совести. И всё. Завтра об этом напишу. Нет, приеду и напишу сегодня".

 

Толик сунул деньги в карман и вернулся в бокс.

- Ну, чего ты там с этим так долго? – недовольно спросил первый, который постарше.

- Да-а... - отмахнулся Толик, - свалился на голову... Писатель херов. Морда жидовская. Всё выспрашивал - что, да как... Про тех... про этих... Копает что-то, гад. Я их сразу чую, умников. Ну, я его на пятерик нагрел, чтоб не очень умничал.

- А я ему Кастрола почти что литр не долил, - похвастался второй, что помоложе. У него тачка всё равно, считай, убитая  - пусть теперь попишет.

- И то, ладно... - равнодушно ответил Толик, потянувшись, и зевнул во весь рот.