Милана Гиличенски   рассказ                                         

Ишачий мостик

Той любви постигнуть тайну мудрецов бессилен гений,

 Истощается здесь слово, нехватает песнопений.

 Я воспел лишь плоть земную, красоту ее влечений,

 Не распутных, а томящих жаждой высших вожделений 

                   Шота Руставелли «Витязь в тигровой шкуре»

Если вы философ или поэт и волею судеб оказались в Тифлисе, обязательно посмотрите вниз с высоты авлабарского предместья: нигде так, как там, не виден старый город в единстве противоречий, его переполняющих. Внизу под Ишачим мостиком Кура делает крутой изгиб. Впереди  - коронованная башнями Нарикала святая  гора Мтацминда. Не зря почитают её грузины святой: в шестом веке в одной из пещер в середине горы нашёл прибежище  святой Давид, основатель грузинского монашества,  отсюда он спускался в город, учил и проповедовал.

 На меловой скале по правому берегу  высится храм Метехе —  под его сводами нашла вечный покой христианская мученица Шушаник, а чуть подальше, в замке,  в двенадцатом веке жила с отцом своим Георгием самая звёздная из дочерей  Грузии — царица Тамар.

 Есть что-то пророческое в  соседстве этих святынь, но в суете дней люди не слышат голосов пророков, потому покоятся святыни в молчании и одиночестве на своих вершинах, а жизнь идёт там, где она идёт, где хлопочут люди в поисках развлечений и хлеба насущного.

 В Тифлисе испокон веков бурлила жизнь на левом берегу, у садов Ортачала.  В духанах, коих было в этих садах несметное количество, по вечерам жарилась баранина на мангалах, ловкие официанты разносили рога с Хванчкарой и Мукузани, подносы с сыром, зеленью и лавашем. Посетители сидели на террасах под платанами — ели, говорили бесконечные замысловатые тосты, если же становилось скучно, удалялись на расположенные неподалёку « весёлые»  улицы, в заведения, где на ночь можно было купить любовь красавицы.

 Особенной популярностью в Садах пользовалось заведение мадам Нино -  сметливая хозяйка слыла корифеем  в отборе товара: её девушки, все до одной,  были прекрасны, как цветы граната, стройны, как молодой чинар.

 Гостевая зала заведения Нино располагалась в нижнем ярусе — от входных дверей туда круто спускалась круговая лестница. Когда клиент спускался по лестнице к девушкам, сидящим в зале, сначала показывались его башмаки, потом лишь через пару витков появлялся он сам.

Большая часть жизни красавиц проходила именно в этой зале: утром они, полусонные, в прозрачных пеньюарах, нежились в креслах, освежаясь горячим шоколадом, позже, встряхнувшись, раскурив пахитоску, со смехом и гоготом обсуждали  вчерашних клиентов. Вечерами, прихорошившись, опять возвращались в кресла: оттуда удобно было наблюдать за лестницей — по тому, какая пара обуви нарисуется на витке спирали, предсказывали события на вечер.

 Много разных мужских башмаков видывали девицы:  и ичиги джигитов, и сапоги гармошкой плутов кинто,  и сафьяновые цуги местных аристократов — на каблуках или без, однако, всегда с острым, приподнятым кверху носком. Спускались сюда и до блеска начищенные сапоги русских офицеров, и ботинки европейцев — то остроносые, то с тупым носом и на каблучке. Некоторые пары обуви девицы узнавали тут же — это были завсегдатаи, с некоторыми лишь предстояло ознакомиться.

  Иногда Нино выводила своих подопечных на прогулку. Преисполненные благоговения, разглядывали девушки с террасы Сада святыни по правому берегу реки, дружно гадали, в какие одежды рядилась Тамар, какие каменья украшали её перста, как царица прибирала волосы. Одна из них, Софико, всегда задерживалась у  Ишачьего мостика, что соединял утёс Метехи с террасами садов. Девушки уходили вперёд, а  она всё стояла, завороженно глядя вниз, на реку...

- Эй, Софико, зачем отстаёшь? - окликала её наставница. — Не спи, потеряешься. Там внизу не увидишь своего богомаза, он придёт сегодня вечером.

Подобрав юбки, девушка бежала за товарками.

   Софико отличалась от других обитательниц заведения Нино. В часы досуга, когда подруги её, как бледные луны, сиживали в креслах или без цели слонялись по залу, Софико читала. Она обожала  романы и часто просила у клиентов принести ей что-нибудь новое. Добрые кацо снабжали её бульварной литературой, не забывая, конечно, потребовать достойную компенсацию за услуги.

 Софико родилась в горном ауле у небогатых родителей. Их сакля из саманного кирпича одной стеной прилегала к утёсу, под которым ворчала, пенилась, вставала на дыбы старушка Арагви.  Отец разводил овец, а в свободное время занимался виноградником — после рождения дочери он высадил его за домом, на южном склоне утёса. Когда Софико было шесть лет, отец неожиданно заболел и умер. Вскоре за ним ушла и мать. Сельчане-доброхоты отвезли  осиротевшую девочку в Тифлис, к тётушке — у той, прямо возле сердца Майдана — рыночной площади, расположенной недалеко от Садов, была овощная лавка. Против племянницы бездетная вдова не возражала — девочка была покладистой, а работы в лавке имелось невпроворот, торговля шла бойко.

 В лавке было сыро и прохладно, пахло капустой, сгнившим яблоком, и если поначалу Софико умиляли горы синих баклажан, красные бока томатов, солнечно-оранжевые щёки хурмы, то вскоре эта пестрота приелась. Потянулась долгая вереница дней, когда нужно было вставать на рассвете и бежать с тележкой, груженой овощами и фруктами, к источнику, чтобы там перемыть их в нескольких водах и придать им «товарный вид». По утрам, особенно осенью и зимой, воздух был прохладен; тонкие пальчики сводило от ледяной воды , кожа на детских руках стала красной и грубой, как у прачки.

 Рядом с тётушкиной лавкой разместился магазинчик пожилой четы немцев из Вюртемберга — Марты и Фрица. Фриц коптил мясо и готовил колбасу по рецептам крестьян из Чёрного леса, Марта варила конфитюры, пекла ореховые кексы в виде звёздочек — на Майдане любили их продукцию, но вот помощников и у них не было — старики потеряли двух мальчиков  в младенческом возрасте, а потом больше бог не дал. Так сложилось, что Софико время от времени забегала и к ним — помогала прибрать в лавке, покупала для них  молоко и лаваш. Марта и Фриц привязались к девочке. За её услуги они платили тётке, так что та не возражала против отлучек племянницы. Часто Софико оставляли на обед, что тоже было тётушке на руку.

 Фриц научил девочку русской и немецкой грамоте, а Марта со временем пристрастила её к дешевым бульварным романам, коими и сама в свободное время зачитывалась.

 К моменту, когда Софико исполнилось четырнадцать, не осталось никого из её покровителей. Первыми ушли от старости и хворей Марта и Фриц, за ними последовала  тётя. Лавка осиротела и девочка толком не знала, что делать дальше. Тут и пришло время Нино — заведение её находилось неподалёку, неудивительно, что они встречались — вокруг Майдана все знали друг друга. Нино своим профессиональным оком давно заприметила стройную, нежную Софико. Как хороший охотник, она долго выжидала подходящего момента.

 У Нино девочке понравилось — тут было вдоволь горячего шоколада, она его обожала, достаточно времени оставалось и для романов. Да, что правда, то правда, среди кацо, посещавших её по вечерам, попадались неотёсанные грубияны, зато не надо было вставать на рассвете и бежать  с тележкой к источнику; при воспоминании о той жизни Софико ещё долго ощущала судорогу между лопаток. 

  Вишнёвый плюш кресел, тепло свечей, аромат хризантем, бодрящий холодок шампанского — ей нравилась такая жизнь, и казалось, теперь её покою ничего не угрожает. Вот только ворчание Куры у Ишачьего мостика вызывало иногда волнение и тревогу, почему — Софико  не могла понять.

 Как-то раз к ним в заведение зашёл незнакомый господин. Одет он был небогато, но по-европейски, на ногах — сношенные башмаки, на голове — мягкая шляпа с широкими полями и высокой тульей. Сам он был длинен и нескладен. Руки на худом туловище казались непропорционально большими, как будто сняли их у какого-нибудь великана и пришили ему по ошибке.

 У входа новый посетитель снял шляпу, сел в углу и заказал бокал кахетинского. Сначала он молча наблюдал за происходящим, потом достал кусок чёрной клеёнки и  принялся рисовать.

  Работая, мужчина поглядывал именно на Софико, самую юную девушку заведения. Однако, за услугами не обратился ни к девушке, ни к её подругам.

 Через несколько дней этот чудак явился снова. Устроившись, как и накануне, в углу, он продолжил начатую работу.

   Девушки уже слышали от завсегдатаев, что это Нико, бедный художник. В городе многие  знали и почитали его талант, сам же он, похоже, собственную популярность ни в грош не ставил. Ему важно было получить поскорее бокал Кахетинского и начать работать. Рассказывали, что Художник — в заведениях, где бывал, за вино и кусок  сыра  рисовал чудесные картины и вывески, а денег за них брать не хотел, даже если хозяева предлагали за работу изрядный куш.

  Посещения Художника потихоньку стали традицией: появившись, он усаживался в угол, заказывал вина и брался за работу. Как и вначале, его излюбленной моделью в этом заведении оставалась Софико.

 Постепенно девушка к нему привыкла. Когда он приходил и устраивался поработать, присаживалась рядом и наблюдала, как на клеёнке — один лучше другого —  появляются её портреты. Сначала она сидела молча, однажды всё же не выдержала и задала вопрос:

-Почему я в белом, Батоно? У меня  никогда не было белого платья.

-Белый — цвет ангелов, — ответил художник, — и цвет любви.

 Он улыбнулся, при этом вокруг глаз его собрались морщинки и взгляд сделался тёплым, как солнечный лучик.

-Никакой я тебе не Батоно, называй меня просто Нико.

Он уже больше года посещал заведение Нино. Но девушек больше не рисовал — ни Софико, ни подружек. На смену красавицам пришли диковинные сады, птицы, звери. Софико обожала смотреть, как у него буквально из-под кончиков  пальцев возникают праздник, охота, свадьба, танец, баюкающая младенца мать и карабкающийся по дереву медвежонок. Впечатлительная девушка  привязалась к нему, он был совсем иной, чем мужчины, посещавшие её по ночам. Ей нравились  его рассудительная и вежливая речь, его доброта и лучистая улыбка. Она охотно пересказывала ему романы, которые прочитала накануне, а он, продолжая рисовать, внимательно слушал её — иногда спорил, возражал, а иногда соглашался.

 Если он несколько дней не появлялся, она грустила, не могла спкойно ни есть, ни пить. В такие дни романы становились скучными —  не могла заставить себя прочитать хотя бы строчку, ей не хотелось даже шоколаду, а к сердцу подкрадывалась неясная тревога: вдруг никогда больше не придёт? Но Нико всегда возвращался, и Софико, завидев его  стоптанные башмаки на лестнице, верила, что восходит солнце.

 Однажды он спросил девушку:

- Скажи, не хотела бы ты навсегда уйти от Нино?

 У Софико ёкнуло сердце от радости: наверное, он хочет забрать её к себе. Ни о чём другом она и не мечтала!  Спросить, на самом ли деле он заберёт к себе? Зачем? Ещё решит, что она, по глупости, не догадалась. Конечно, заберёт, раз предлагает уйти. Ведь он знает, что уйти ей некуда, значит, к нему...

-Конечно, хотела бы, — поспешила заверить его девушка.

 Девицам покидать заведение Нино было не так просто. Хозяйка брала приличный откуп «за постой».  Позволить себе распрощаться с заведением могли только девушки, нашедшие богатых покровителей.

-Я скопил денег, — сообщил Художник, —  специально для этой цели, заплачу откуп и  вызволю тебя отсюда. Если согласна, заберу тебя уже через неделю, собирай вещи.

 Всю неделю Софико жила в блаженном предвкушении.  Уже за час до назначенной встречи стояла  девушка  с сундучком на пороге  и вглядывалась вдаль.

 Нико приехал вовремя. Он явился на арбе, запряжённой двумя задумчивыми ишаками.   Понурив головы, они терпеливо ждали, пока у того шли переговоры с Нино.

-Не грустите, милые, — обратилась к животным Софико. Сегодня ей казалось, что весь мир должен радоваться, — глядите: солнышко, весна начинается, скоро будете жевать сочную зелёную травку, а не сухое сено, застревающее в зубах. И чистой воды в ручейках будет много — сможете напиться вдоволь...

 Наконец на крыльце появились Нино с Художником.

-Ты хорошо продумала свой шаг, Калишвило? - спросила хозяйка, — смотри, место у Нино долго пусто не бывает. Захочешь вернуться, не сможешь. 

 Но Софико и не помышляла о возвращении. Она никогда не покинет своего лучезарного мага. Наскоро обняв хозяйку, девушка  поспешила подняться на козлы. 

Вот она с нехитрыми пожитками разместилась рядом с возницей, вот Нико залихватски взмахнул кнутом — арба тронулась.

  Ехали долго, повозку потряхивало на крупных булыжниках мостовых, заносило в стороны в лабиринтах узких улочек: Художник управлял, Софико — в предвкушении чуда, не смела задавать ему вопросы.

 Вот  выехали за городскую черту — мимо потянулись сады, виноградники, на предгорьях появились одинокие сакли. Вскоре, однако, поездка подошла к концу. Путники въехали в село, арба остановилась у добротного двухэтажного строения. Пёстрая вывеска у входа изображала весёлого лиса, приглашающего всех мимо проезжающих  освежиться стаканчиком вина.

-Это я рисовал, - заявил Художник, - хозяин — мой старый друг, и арба его. Я соврал ему, что привезу племянницу из деревни, смотри, не проболтайся о заведении Нино, а то подведёшь меня. Поначалу ты поможешь служанке, со временем, если понравишься, тебе поручат детей, станешь гувернанткой.

- А ты? -  спросила поражённая  Софико. Она сообразила, что он не намерен брать её с собой — от огорчения у девушки даже в глазах потемнело, и закружилась голова.

- Я? - удивлённо переспросил Нико, — при чём тут я? Я вернусь в Тифлис.

- И бросишь меня тут?

   Нико был, очевидно, сбит с толку. Несколько месяцев кряду складывал он копейку к копейке, ограничивал себя в еде-питье, чтобы вызволить эту чистую душу, это непорочное создание из притона и дать ей возможность жить честным трудом. Но взять к себе? Да он  постеснялся бы даже завести её  в своё обиталище — в эту унылую конуру под чердаком. Там, в четырёх обшарпанных стенах ничего не было,  кроме продавленного топчана и тройки сломанных стульев. Нико давно уже там не жил. Большую часть времени он проводил в местах, где работал — в кафе-шантанах, трактирах, в заведении Нино, в винных лавках. А ещё в лесу, в полях, на улицах и очень часто на небесах — в райских кущах, в садах Эдема; чаще всего он бывал именно там — на земле ему давно наскучило. В своих четырёх стенах художник спал. Он едва дожидался, пока кофе закипит в старом кофейнике, покрытом изнутри толстым слоем накипи. Глотнув горячего напитка и прихватив с собой клеёнку с красками, он убегал на все четыре стороны... Нет, в  его жизни не могло быть места женщине, даже такой милой, как Софико.

-Глупая, зачем тебе со мной? Я беден, бестолков, не очень молод. Смысл моей жизни  — картины, другого смысла нет и быть не может.  Ты же ещё совсем юная, тебе нужен настоящий джигит, тут в деревне и встретишь такого. Выйдешь замуж, родишь ему детишек...

  Софико на своём коротком веку познала уже десятки джигитов. По этим субъектам  она совсем не скучала. Ей хотелось остаться именно с Нико, хотелось вместе с ним бродить по его волшебным садам, вместе любоваться диковинными цветами и деревьями, слушать пение райских птиц. Только с ним могла она вознестись так высоко; для неё одной путь наверх был закрыт. Но Нико, недолго раздумывая, передал её хозяину, и был таков.

  Уже через час девушка сидела с другими слугами за грубым деревянным столом и жевала пресный лаваш. Позже она ворочалась на сырых простынях в комнатёнке, которую разделила с толстой пожилой горничной — та храпела ночь напролёт, а Софико плакала в подушку. Ей казалось, что в душе её погасили радугу: недавно ещё она переливалась всеми цветами, грела, светила, а сейчас погасла, и нет никакой силы, способной вернуть её свет и тепло.

 Потянулись дни  "безрадужного" одиночества. В доме работали от рассвета да заката: стряпали, прибирали комнаты, чистили птичий двор, возились в саду. Хозяева целыми днями трудились в трактире, большую часть домашней работы, перепорученной двум женщинам, пожилая горничная охотно сваливала на «новенькую». Софико терпеть не могла домашней работы, ей хватило её за годы детства в тётушкиной лавке. Перспектива стать гувернанткой у двух шумных, избалованных кацо тоже не радовала.

 Девушка совсем захандрила. Ей захотелось как-то отомстить Нико. Наверное, думала Софико, это можно будет сделать, дав ему понять, как несчастна она по его милости. Лучше всего даже покончить с жизнью — всё равно в этом доме ей не прижиться, а деваться некуда: место у Нино наверняка уже занято.

  Уйти из жизни нужно эффектно, так же, как это делали героини в её любимых романах. Софико выбрала для этой цели самое красивое платье изумрудного цвета с чёрной бархатной оторочкой.

 Но как уйти? Она не знала. Прыгнуть с крыши? Можно выжить и навсегда остаться калекой.  Перерезать вены? Страшно. Петля?  Вообще не годится: она подурнеет, туго затянутая у шеи, лицо её станет одутловатым и синим.

  Ишачий мостик, Кура, в том самом узком месте, где река так завораживающе шумит... Да.

 Хозяйский конюх дважды в неделю ездит в Тифлис, на рынок.

  - Возьми меня завтра к тётке в город, генацвале, — обратилась к нему Софико, — у неё именины. Это недалеко, у Ишачьего мостика, тебе всё равно на Майдан.

 Наутро она, принарядившаяся и полная решимости, сидела на знакомой  арбе возле конюха.

-Эй, старые, пошшшли! - понукал тот ослов, они артачились спозаранку, - что раздумываете?  Вот скажу хозяину, он пустит вас на шагрень, всё равно толку нет.

  Земляничное марево с востока поднялось над гребнями гор и осветило долину. Холмы виноградников, поля и луга, казавшиеся тёмно-зелёными и фиолетовыми, на глазах становились  сиреневыми и оранжевыми.  По обочинам дороги росли белые и жёлтые крокусы, яблоневые сады цвели и, наверное, в их кронах ютились феи. Конюх  насвистывал сначала песенку пастуха,  потом песню пахаря — Софико уже вечность не слышала этих мелодий. А когда-то папа тоже напевал их, направляясь в поле на работу. Иногда, тёплыми утрами, он брал дочку с собой, и пока он был с овцами на выпасе, она играла рядом в овраге...

 На  Ишачьем мостике Софико распрощалась с конюхом, стояло раннее утро, людей вокруг не было, потому и прыгать вниз не имело смысла — никто не увидит. Пока народ соберётся, Кура унесёт её далеко-далеко,  возможно, до места, где встречается она с  Арагви, а оттуда ещё дальше...

«Но так ли уж далеко?» - размышляла девушка. Река делает множество петель, извиваясь  вокруг утёсов-гигантов,  бурным потоком срываясь с вершин вниз. Скорее всего, она застрянет в первом же изгибе, вероятнее всего, за городом — там особенно круто, и тут, в Тифлисе, так никто не узнает о её поступке, и Нико не узнает. В ожидании публики девушка продолжала стоять на мосту.

  А Арагви  у них в деревушке звучала громче, настырнее. Быстрая, она рокотала, возмущалась. Тогда, в детстве, Софико часто сидела у дверей их сакли, размышляя над этим  рокотом. Ей казалось, река рассказывает свои истории, у Арагви много чудесных историй: про чёрную и белую сестру, например. Картины детства, одна за другой, вставали в  памяти.  Меж тем, солнце поднималось выше, и если меловой утёс с замком на правом берегу и гордая Мтацминда с короной Нарикала за её спиной всё ещё дремали, окутанные утренней дымкой, то с левого берега уже отчётливо слышны были звуки просыпающегося города. 

-Мацо-о-ни, мацо-о-ни! — выкрикивали продавцы с Майдана.

 Софико любила мацони и знала почти всех продавцов, промышляющих в Ортачале этим напитком. Самыми первыми появлялись они на дремлющих улочках, громко извещая о своём появлении домохозяек, только смахивающих с глаз утренний сон. Они ездили на тележках, запряжённых ишаками; в каждой тележке — прохладный бидон и кувшинчик для разлива. Завидев девчушку, спозаранку толкающую перед собой тачку с овощами, продавцы  наперебой предлагали ей свой продукт, а девочка, чтобы никого не обидеть, отпивала понемногу у каждого.

 «Мацони... — прошептала про себя повзрослевшая Софико. Она почувствовала, что голодна. В кармане оставалась пара грошей, наверное, этого хватит даже на ломоть свежего лаваша...  - я, пожалуй, сначала выпью кувшинчик Мацони и закушу», — решила девушка и, приподняв изумрудный волан платья, побежала к левому берегу.