Владимир Рабинович   рассказ                                         

Родился в 1950 году в Минске. В 1972-м окончил исторический факультет Минского педагогического института. Работал монтировщиком сцены в театре кукол, грузчиком на заводе, санитаром психбригады на станции скорой помощи.  В 1987 году эмигрировал в США, живёт в Нью-Йорке. 

Бочка говна


- Знаешь, сколько у них здесь стоит килограмм картошки? Два доллара – восемь рублей.
Ахуеть! Нужно искать какую-нибудь работу.
- А где ее искать?
- На Брайтоне.
Первый магазин на Брайтоне, в который я зашел, назывался "Golden Label".
В магазине было пусто. Только восточного вида мужик в семейных трусах в горошек, в
грязном, испачканном кровью белом халате без пуговиц и черных резиновых сапогах тащил за ногу в подвал голую замороженную тушу барана. На голову барана был надет черный мешок.
Я затрепетал от сюрреалистической картины, и грешный мой язык, заплетаясь, произнес
выученную вчера вечером английскую фразу:
- Здравствуйте. Мое имя есть Вова Рабинович. Я приехал из USSR. Я есть политический
эмигрант. Я имею быть ищущим (в настоящем, блять, прошедшем времени) работу.
- У тебя driver licence есть? – спросил восточный мужик по-руссски.
- Что это такое? - поинтересовался я.
- Права имеешь?
- В Советском Союзе мы были лишены гражданских прав...
- Здесь это никого не ебет, - перебил он меня. - У тебя есть нью-йоркское водительское
удостоверение?
- Пока нет, - сказал я, - но скоро будет.
- Вот когда будет, тогда и приходи. Оставь свой телефон на всякий случай.
Следующим был зоомагазин. Я пошел вдоль рядов аквариумов и сразу глазом опытного
аквариумиста заметил, что рыба в аквариумах мелкая и некрасивая. Так бывает, когда рыбу держат только на сухом корме и скрещивают особей из одного помета. Аквариумы
переполненны, их редко убирают, и в потоках аэрационного воздуха, слишком мощного для молоди, кружат рыбьи трупики.
Откуда-то из-за аквариумов, улыбаясь, вышла небесной красоты азиатка.
- Я Вова Рабинович, - начал я сходу по-русски, - приехал из Советского Союза. Имею
двадцатилетний опыт разведения и содержания аквариумных рыб: живородящих и
икромечущих, малавийцев и лабиринтовых. Владею техникой нереста аквариумной щучки и стеклянного рачка...
- Sorry, сказала она, - I don't speak Russian.
Я осекся.
- Little fish, - сказал я и по глухонемому показал на аквариумы. Она, как в ритуальном
восточном танце, развела руками.

- Ну, и хуй с вами, - сказал я. - У вас вон рыбья чумка в большом аквариуме. Скоро вся рыба
передохнет.
Следующей была пиццерия, где я рекомендовался в качестве разносчика пиццы. Для
переговоров со мной из кухни вызвали студента колледжа, который изучал русский в качестве иностранного языка. Студент перевел мне, что сказал хозяин албанец.
- Мы не берем на работу людей с бородой. Если ты хочешь работать у нас, бороду нужно
сбрить.
- Что, вы хотите, чтобы я ради вашей сраной пиццы снял бороду? Да я в тюрьме не позволял стричь бороду. Мне попкарь за это голову машинкой разбил.


Вова, тебя ведь предупреждали, что одно из главных зол капитализма - это безработица. Мне вспомнилось, как в Первомайском военкомате, куда мы пришли всей семьей подписывать обходной на выезд, прыщавая молодуха в звании прапорщика, уродина, белая вошь, кричала моей молодой красивой жене:
- Куда ты едешь! Ты что не знаешь, что это за люди. Они тебя там сдадут в публичный дом.
- Нет, - подумал я, - что бы там ни случилось, а в публичный дом я свою девочку не отдам.
Булка хлеба в магазине стоит два доллара. Суки, твари, империалисты и  эмпириокритицисты.
Нет такой подлости, на которую бы не пошел капиталист для получения дополнительного
дохода. Булка хлеба, этот комок ваты - восемь рублей. Да я булку Бородинского в Минске брал за 20 копеек.
Завтра пойду и убью старуху процентщицу.


Назавтра в квартире, которую я снял в полуподвальном помещении на углу Y и Coney Island, раздался звонок.
- Ты ищешь работу? – спросил телефонный голос .
- Да.
- Где ты живешь?
Я назвал свой адрес.
- Это недалеко. На Coney Island между V и W найдешь лот, где продаются юзанные машины. Спросишь Бориса. Когда тебя ждать?
- Прямо сейчас! – крикнул я в телефонную трубку.
Борис оказался крупным, бровастым, средних лет мужчиной, похожим на молодого Брежнева.
- Как тебя зовут? - спросил он, не протягивая руки в ответ на мое приветствие.
- Чем ты занимался там? – oн показал туловищем в сторону аэропорта Кеннеди.
- Преподаватель истории и обществоведения в средней школе, - желая произвести хорошее
впечатление, сказал я.
- O, ты учил всех истории. Тогда скажи мне, когда произошла эта революция?

- 25 октября 1917 года.
- Да, ты так думаешь, - он посмотрел на меня сочувственно. - У меня для тебя нет работы
историка. Что ты умеешь, кроме революции? Ты говоришь по-английски?
- Пока нет.
- А мыть, мыть ты умеешь?
- Что мыть?
- Все. Туалет мыть ты умеешь?
- Извините, - сказал я, - но парашу я мыть не буду.
- Ну, вот еще один, который не будет мыть парашу, - сказал он кому-то невидимому. - А
машины, машины ты мыть будешь?
- Машины буду.
- Так я тебе скажу, что парашу мыть легче, чем машины.
Я промолчал.
Бизнес у Бориса был небольшой. В среднем на площадке для продажи стояло 10-15 машин.
Кроме меня работали: американец-сейлсмен и черный с Ямайки – механик.
Моей обязанностью было мыть эти два десятка машин . Пользоваться шлангом мне было
запрещено. Струя из шланга царапает полировку машины.Главными моими инструментами были тряпка и ведро с теплой водой, в которую я добавлял специальной мыльной жидкости.


Машины продавались – одна-две в неделю, и раз в неделю Борис с сейлсменом пригоняли
новые с аукционов из Нью-Джерси и Пенсильвании. В новых машинах я должен был сразу же особым скребком убирать все стикеры, которые содержали информацию о том, откуда
пришла машина, за сколько была куплена и т.д. Я тщательно вычищал пылесосом салон и
особой ядовитой жидкостью обмывал колеса. Эта жидкость снимала верхний слой резины, и колеса выглядели, как новые. Для работы мне выдали что-то вроде полукомплекта
химической и радиационной защиты: резиновый передник, резиновые бахилы и резиновые перчатки. Была зима, на улице было холодно, и чтобы согреться, я наливал в ведро водутпогорячее. После мойки от машин шел пар. Получалось красиво.
Приходили клиенты. В основном это были бруклинские черные. Они залезали в машину всей крикливой, ебливой, многочисленной черной мешпухой, включали радио, жрали макдоналдс, курили траву. После них я должен был вычищать и вымывать машину заново. В общем, работы мне хватало. Занят я был 9-10 часов в день. Борис платил мне 3.75 в час.
Вечерами, когда сейлсмен и механик уходили, он звал меня в офис, включал кофейную
машину, мы пили кофе и беседовали. Моя жизнь была ему совершенно неинтересна, но о
своей он любил рассказывать много и подробно. Я был благодарным слушателем за 3.75 в час.

Он был родом из Ташкента, но не из тех, азиатского типа евреев, которых называют
"бухарские". Его родители во время войны бежали из Беларуси в Среднюю Азию, в Ташкент, и там остались.
- Узбеки, - говорил Борис, - самые большие в мире антисемиты. Это же мусульмане. Вот они улыбаются тебе в лицо, а вот ты повернулся к ним спиной, и они втыкают нож. Мой папа был сапожным закройщиком. В эвакуацию мои родители взяли с собой сапожную швейную машинку. Это нас спасло от голода. Папа кроил голенища по ночам, а мы с братом крутили машинку. Потом, когда папа заработал немного денег, мы купили ему ножной привод. Мама устроилась работать в пекарню, а старшая сестра работала в военном госпитале медсестрой. Там иногда можно было взять кое-какие лекарства. Местные за лекарства хорошо платили. Так к концу войны мои родители уже купили в Ташкенте свой дом. Наша семья была из Будо-Кошелева. В сорок четвертом году, когда освободили Беларусию, папа поехал посмотреть, что там стало. Всех евреев убили, в нашем доме жили чужие люди, они не хотели уходить. Все наше имущество растащили соседи, а когда папа стал просить, что бы ему вернули хотя бы что-нибудь из посуды, его чуть не убили. Мои родители не захотели возвращаться.


А в 77 году мы решили уехать навсегда. Из Средней Азии тогда это можно было сделать легко, за взятку. У нас было кое-какое имущество, мы его продали, но взять с собой нам позволяли только 300 долларов на каждого. Нам посоветовали купить бриллианты. Ты знаешь, что такое бриллианты. Все: дом, две машины, нажитое семьей за много лет имущество - это несколько сраных камешков. Перед таможней я уговорил свою дочь, ей было тогда 12 лет, эти камeшки проглотить. Всей семьей мы ходили за ней вот так: он сложил руки жменей. И все-таки перед самой Веной ночью в поезде она умудрилась сходить в туалет. Здесь, в Америке, пришлось начинать все с нуля. Ты знаешь, чем мы с женой занимались, когда приехали в NY - убирали квартиры богатых евреев в Боро-Парке. И я не отказывался, как ты, мыть туалеты. Да, Вова Рабинович - учитель истории, каждый эмигрант должен сьесть свою ложку говна.


Однажды на площадку притащили белый лимузин.
- Это не мое, - сказал Боря. - Это один израильтянин попросил поставить. Я не могу ему
отказать. Этот лимузин убирать не нужно.
На другой день появился и сам хозяин лимузина. Это был молодой, щеголеватый, заносчивый штымп. По-русски он говорил с тем чудовищным акцентом, который изображают антисемиты, когда рассказывают анекдоты про Абрама и Сару. Между нами сразу возникла неприязнь.
На первую зарплату я купил себе walkman – кассетный плеер с радиоприемником. В NY около 30 радиостанций, которые работают на УКВ. После скудного минского эфира я купался в этом море музыки и английского языка. Чтобы walkman не мешал мне работать, я крепил его за спиной на поясе. В тот день, когда под новый альбом Shade я мыл последнюю машину, израильтянин подошел ко мне сзади и выдернул из плеера штекер наушников. Я обернулся.
- Что ты слушаешь? – спросил он так, что я похолодел от ненависти.
- Музыку.
- У тебя что, праздник?
- У меня всегда праздник, - сказал я только для того, чтобы что-нибудь говорить, потому что когда говоришь, злость расходуется в словах.

- Человек, у которого в голове всегда праздник - мишугене. Почему ты не моешь эту машину? – он указал на лимузин.
- Не хочу, - сказал я.
- Не хо-чи-ишь, – произнес он так, что меня опять захлестнуло, - блять, что со мной творится, - подумал я, - это же антисемитизм.
- Иди и вымой как следует эту машину, - пропел он и несильно толкнул меня в спину.
- А не пойдешь ли ты нахуй, – произнес я, тщательно, как логопед, артикулируя каждое слово.
Он ушел в офис и через несколько минут вернулся вместе с Борисом.
- Володя, - сказал Борис смущенно, - сделай, пожалуйста, эту машину.
- OK. No problem, – сказал я, взял скребок и счистил с лобового стекла лимузина
регистрационный стикер и стикер техосмотра.
Израильтянин, когда увидел это, крикнул мне: You dense motherfucker!
Я отвесил ему оплеуху. Израильтянин завизжал, схватился за щеку и убежал.
- Ну, что ты наделал, - сказал Борис.
- Извините, Боря, не сдержался.
- Хер с ним, - сказал Борис.
- Что теперь будет, - спросил я, - он пойдет в полицию?
- Не пойдет, - сказал Борис, - он здесь нелегально, от армии косит. Давай заканчивай и зайди ко мне в офис.
Я домыл последнюю машину, вылил ведро с грязной водой на лимузин и зашел в офис, где
сидел Борис.
- Кофе хочешь? - спросил он.
- Да нет. Домой пойду. Там жена ужин приготовила. Зачем звали?
- Сколько ты у меня уже работаешь?
- Mесяц.
- Засиделся. Поищи себе другую работу. Не обижайся. Понимаешь, у него доля в моем
бизнесе. Я не могу его, как ты, послать нахуй. Ты же не будешь работать у меня вечно. Oн на твое место уже нашел черного. Вот так, учитель истории. Каждый эмигрант в Америке должен съесть свою бочку говна.
- Вы же говорили ложку?
- В твоем случае бочку, - уже распознав во мне идиота, сказал Борис и протянул руку для
прощания.