Алексей Курганов   рассказ                                         

Алексей Куранов родился в конце пятидесятых, закончил мединститут. Живёт в Коломне. Периодически публикует свои рассказы в различных литературных изданиях. Автор сборника рассказов «Земляки» 2013

Рука негра

- На таинственном озере Чад
Посреди вековых баобабов
Вырезные фелуки стремят
На заре величавых арабов.
По лесистым его берегам
И в горах, у зеленых подножий,
Поклоняются страшным богам
Девы-жрицы с эбеновой кожей. –

( Николай Гумилёв «Озеро Чад»)

-- Как насчёт того, чтобы завтра со мной пойти на рыбалку? – спросил Саня прямо с порога.

-- Это ты мне предлагаешь? – попытался  я, как говорится, «включить дурака», но (опять же по аналогии) «факир был пьян, и фокус не удался».

Саня хмыкнул.

-- А здесь ещё кто-то есть? – спросил он ехидно. – И вообще, чего ты будешь дома сидеть? – и покосился на телевизор,  в котором смазливая, фальшиво улыбающаяся девица доверительно-радостно сообщила, что завтра температура будет минус двадцать, пасмурно, облачно, временами – снег с порывами ветра.

Саня выслушал её и искривил губы в противной гримасе.

-- Вы что, мне не верите? – всполошилась девица.

-- Я верю только маме! - сурово ответил ей Саня и постучал указательным пальцем по лбу (по своему лбу!). – Честнее надо быть! И умнее!

Девица тут же поджала губы: обиделась.

-- А если и на самом деле минус двадцать? – предположил я.

-- Двадцать не тридцать, -- услышал я в ответ.

-- Тогда бутылку надо взять, - высказал я очередное смелое предложение. – Для сугрева. А?

-- Ты что? – возмутился Саня. –  Не ради пьянки идём. А пользы для!

-- Серьёзно? – съязвил я, но съязвление не получилось: Саня не был настроен шутить.

-- Абсолютно. Культурный отдых это тебе не.., -- и он пошевелил в воздухе поднятой ладонью, так и не уточнив, что хотел сказать.

 -- А водку на Фрауермана возьмём. Там --  круглосуточный. Специально для этих, – и  ткнул себя пальцем  в горло.

-- Значит, завтра в шесть, -- не дожидаясь моего согласия, уточнил он и поднялся с дивана. --  И оденься потеплее. Не к тёще на блины собираемся, -- и многозначительно вытянул вверх указательный палец. -- За отдыхом!

 

На следующий день в десять минут седьмого мы вышли на улицу. Телевизионная кокетка оказалась неправа: никакого ветра не было, а уличный градусник показывал минус восемь.

-- И так всю жизнь, -- пожаловался Саня неизвестно кому. – В магазине обсчитывают, в пивнушке недоливают, в ЖЭКе стольник хотели сорвать за лифт, которого у нас в подъезде отродясь не было… Никому верить нельзя. Кругом одни эти самые.

         

Доехали на трамвае до улицы имени видного местного революционера, товарища Фрауермана, зашли в продовольственный, взяли две поллитры, хлеба, хрена и ливерушки. После чего по той же фрауермановой улице пошли дальше. Из переулка выскочила большая чёрная кошка и нахально пересекла нам дорогу. Сердце ёкнуло и попыталось трусливо вырваться из груди.

-- Это к удаче, -- мужественно произнёс Саня, хмуро глядя на кошку. – Тварь такая. Но  тоже хочет жить.

 

Вышли к реке. Открывшийся пейзаж был настолько шикарен, что у меня натурально  перехватило дух. Куда там Левитану с его «Утром на Плёсе»! Жалкие потуги по сравнению с тем, что открылось нашим глазам, и даже высоченные трубы расположенного на другом берегу цементного завода почти не портили  этого великолепия.

-- «Мороз и солнце – день чудесный!», --  продекламировал Саня и сыто, как обожравшийся свежей рыбы кот, зажмурился. – Вот она, красотища-то! И помирать не надо!

 

На льду, сгорбившись над лунками, застыли пять человеческих фигур. Это были наши коллеги по экстремальному отдыху. Ни один из них не шевелился, что навевало на противоречивые мысли.

-- Увлеченные люди, -- кивнул на них Саня уважительно. – Фанаты подлёдного лова. И все, как один, мои друзья.

Одна из статуй, услышав  разговор, подняла голову. Голова оказалась большой, бородатой и в старомодных очках- «велосипедах».

-- Сидорыч, -- шепнул Саня. – Большой человек. Всегда здесь. Как на работу ходит. Бывший директор бани. Вовремя ушёл на пенсию, а то бы посадили. А звать его знаешь как? По имени? Ни за что не догадаешься! Индустрий!

Последнее слово Саня произнёс с  удовольствием и кровожадным смаком.

-- Как? – удивился я.

-- Индустрий, -- повторил мой друг. – Серьёзно! У него родители были первыми активными комсомольцами, строителями коммунизма. Коммунизма им построить не удалось, и вместо него они совместными усилиями соорудили сыночка, которого так и назвали. Тогда модно было так называть, в соответствии с эпохой: Индустрий, Днепрогесс, Сельхозвыставка, День Парижской коммуны… У меня у самого двоюродная бабка была по паспорту знаешь как? Даздраперма! Если полностью -- Да здравствует Первое Мая! А братишка у неё был Затяс – Завод Тяжёлых Станков!

Он закончил экскурс в имянаречительную тему и посмотрел на меня совершенно честными глазами.

-- Верю, -- сказал я и малодушно отвёл взгляд. Я ему не поверил. Хотя…

 

-- Здорово, Сидорыч! – крикнул Саня громко и задорно.

-- Здорово, чучело! -- услышали мы в ответ от статуи по имени Индустрий ( а лучше бы  Затяс).

-- Чего это он? – удивился я.

-- Переживает, что клёв плохой, -- пояснил Саня. – А вообще он всех чучелами называет. Грубый потому что. Или пока трезвый. Или отпил мало. Как говорят в  публичных домах, возможны варианты.

-- Можно подумать, что ты там бывал.

-- Где?

-- В публичных.

-- Не бывал, но предполагаю, -- честно признался он. -- Кстати, освежиться не желаешь?

-- Ещё ловить не начали, а уже освежаться, -- иронично хмыкнул я. Саня мою иронию не разделил.

-- Хорошие дела делать никогда не рано, -- сказал он нравоучительно и достал из кармана полушубка бутылку. – Всего по глоточку. Делов-то на три копейки.

 

-- А это Рейхенбахский, – продолжил он знакомить меня с местными достопримечательностями после того, как мы приняли «по глоточку», и показал на тощую фигуру, сидевшую в опасной близости к полынье.

-- Какой? – поперхнулся я куском ливерушки.

-- Рейхенбахский, -- с непонятным удовольствием повторил совершенно дикое для наших мест название Саня. – Фамилия такой.

-- А зовут его случаем не Даздраперма?

-- Зачем? – не понял Саня моего тончайшего юмора. – Зовут нормально – Пётр Ильич. Как композитора.

(Ну, конечно! Чайковский, Рейхенбахский… Все на «ский». Почти родственники по матерной линии. Это вам не какой-нибудь пролетарский Затяс Индустриевич!)

-- Да, Рейхенбахский! – произнёс Саня в третий раз и снова кивнул на тощего. – Отчаянной храбрости человек! Потенциальный покойник! Ты сам видишь, чего говорить… Между прочим, в пединституте работает. Филолог, кандидат наук, специалист по фольклору скандинавских стран. И мастер спорта по стоклеточным шашкам.

-- Почему именно по стоклеточным?

Саня пожал плечами.

-- А чёрт его знает… Может, других под рукой не было. Рейхенбахский! -- крикнул он зычно и опять задорно. – Как клёв?

-- Не в п…, не в Красную армию! – услышали мы достойный ответ интеллигентного человека. Да уж, Красная армия гордилась бы такими скандинавскими рейхенбахскими!

-- Друзья встречаются вновь! – ничуть не смутившись от такого ласкового ответа, снова прокричал Саня.

-- Таких друзей – за х.. и в музей! – услышали мы очередной фольклорный пример.

-- Рейхенбахский, – в очередной раз, но всё с тем же удовольствием сказал мне Саня. – Ты к нему близко не подходи, -- предупредил он меня. – Когда клёв плохой, он грозен и буен. Может укусить. Вот до чего нервничает.

-- Ага, - согласился. – И матерится, как самый настоящий Затяс.

-- Душу отводит, -- согласился Саня. – Он же филолог! Целыми днями вынужден пользоваться  приличными словами. А здесь может и расслабиться. Показать свою истинную звериную сущность.

-- А вообще, отличный мужик! – продолжил он. – Скоро наверняка профессором будет.

-- Рейхенбахским, -- уточнил я и опасливо покосился на филолога-стоклеточника: не приближается ли, шутя? Мать моя, приближается! Только не к нам, а всё ближе к полынье.

-- Рейхенбахский! – вдруг раздался с берега яростный рёв. – Я тебе щас, б…такая, подойду! Я тебе щас так подойду! Рейхенбахский! Я тебя пока что культурно в твой последний раз предупреждаю!

-- Ну, всё! Понеслось г… по трубам! – послышался со стороны полыньи очередной шедевр народного скандинавского творчества.

-- Сам ты..! Не, я  в натуре тебя последний раз предупредил!

-- Это Вова, -- боязливо передёрнул плечами Саня и уменьшился в размерах.

-- Он здесь спасателем работает. Тоже нормальный мужик. Но нервный. Хотя, конечно, занервничаешь, когда здесь на прошлой неделе восемь человек утонуло.

-- Сколько? – вытянулось у меня лицо.

-- Восемь. Льдина раскололась – и аллес абгемахт. Поглотила пучина. Ни одного не достали. Вове тогда здорово попало по административной линии за резкое перевыполнение сезонных показателей по количеству зимних утопленников. Почти в три раза перевыполнил. Сразу за один день!

-- Ты куда меня привёл? – зашипел я.

-- А больше некуда. Здесь рыба прикормленная. Во такие окуня! -- и Саня, развернув ладонь, щедро отсёк ребром другой ладони где-то в районе локтя.

-- Конечно, прикормленная! – зашипел я снова. – Корму теперь полно. Восемь человек. Обожрёшься!

-- Да не дрейфь! – подбодрил меня мой экстремальный друг. – В прошлом годе всего пятеро унырнули. Любишь кататься -- люби и саночки возить.

-- Это тебя Рейхенбахский научил?

-- Чему?

-- Присказке этой дурацкой. Про саночки. В общем, так. Ты как хочешь, а я пойду. Мне пока моя жизнь  не надоела. Почему-то.

-- Значит, друга бросаешь? – Санин голос зазвенел от обиды. – Вот ты, оказывается, какой!

- При чём тут «какой»! Восемь человек! Целая колхозная бригада!

-- Сиди, говорю, -- оборвал меня Саня решительно. – Если не делать резких движений, то ничего не расколется. Привыкли, понимаешь, как обезьяны в цирке прыгать!

-- При чём тут цирк! – разъярился я. – При чём тут какие-то дурацкие сравнения?

-- Клюёт! – вдруг заорал Саня и сделал  подсекательное движение. На крючке болтался смехотворных размеров ёрш, но Саня был счастлив.

-- С почином! – сказал он радостно-торжественно. – Наливай, чего стоишь!

 

-- А в позапрошлом годе здесь один прямо на льду трёхнулся, -- продолжил он увлекательные истории после того, как мы сделали по очередному «глоточку».

-- В смысле?

-- Умом повредился. Насверлил лунок, присел, только остограммился – и вдруг из одной лунки человеческая рука вылезает. Чёрная вся, как будто негра. Вылезла и давай ему ладонью знаки подавать. Дескать, иди сюда, кучерявый. Он смотрел на неё, смотрел – вдруг вскочил и давай хохотать! Наши смотрят – не поймут: чего это с ним? Подошли ближе, посмотрели – а у него глаза безумные. Ну, вызвали «скорую», та ему укол, и в психушку. Там определили: острый психоз на фоне хронического алкоголизма. Он им божится-клянётся, что с детства не пьёт – а они ржут.

-- А рука?

-- Рука исчезла.

-- Ты меня не понял. Откуда она взялась?

-- Вот в том всё и перец! – непонятно чему обрадовался мой неугомонный друг. – Всё оказалось очень просто. Вон там, на станции, -- и Саня показал на приземистый домик на берегу, -- собирались любители подводного плавания. Им что лето, что зима -- один хрен. Моржи! Вот один и пошутил: подплыл, углядел через лёд фигуру, высунул руку и помахал. Сволочь.

-- И чего же дальше?

-- Чего… Ничего. Сам видишь.

-- Я про того свихнувшегося алкоголика.

-- И он ничего. Только рыбачить больше не ходит. Говорит, как лёд увижу – сразу рвать начинает. И пот по всему измученному алкоголем организму. И колотит, как припадочного.

         

 Время пролетело быстро. Природа не терпит суеты и разменивания на мгновения! Вечером уставшие, но довольные и счастливые мы возвращались домой. С собой несли добычу – одного окунька, судя по его сморщенным глазкам, предельно престарелого и добровольно проглотившего крючок, потому что наверняка испытывал полнейшее отвращение к своему дальнейшему существованию, двух замёрзших в собственных соплях ершей и три пустые бутылки из-под водки (за третьей в магазин пришлось бегать мне, поскольку Саня был занят добычей улова). Бутылки я взял по настоятельному требованию Сани, известного своими решительными экологическими взглядами. Он вполне серьёзно утверждал, что загаживание природы должно приравниваться к уголовному преступлению и караться по всей строгости Уголовного Кодекса немедленным расстрелом прямо на месте загаживания.

 

-- Хорошо отдохнули! – смачно произнёс он и в который уже раз любовно взглянул на кулёк с добычей. – Дело не в количестве. Дело в качестве, -- и потряс кульком, который не мог производить никакого другого впечатления, кроме жалкого и унизительного для любого нормального человека.

-- Сплошной фосфор! Масса витаминов! Сто процентов жирности!

И полкило соплей, чуть было не добавил я. Ершовых и наших. Но удержался и ничего не сказал. Нельзя опошлять святое, даже если оно не твоё!

         

На трамвайной остановке мы расстались.

-- Действительно, хорошо отдохнули, -- повторил Саня. – В субботу готовься. Опять пойдём.

Я глянул в его сияющие глаза, вспомнил мудрые изречения стоклеточного языковеда Рейхернбахского, раскрыл было рот…

-- Мой трамвай, -- сказал Саня и похлопал меня по плечу. И столько в этом вроде бы совершенно бесхитростном жесте было непосредственности, обаяния, душевной теплоты и дружеского участия, что рот мой закрылся сам собой...

 

Дома, отогревшись в  ванной и плотно поужинав колбасой с яичницей, я уселся перед телевизором. Показывали  фильм «Последнее дело Шерлока Холмса» с блистательными Ливановым и Соломиным. Великолепный фильм! Меня всегда особенно впечатляла сцена борьбы  Холмса и профессора Мориарти у водопада имени пока ещё доцента Рейхенбахского. Может, он прямо там, у водопада, и родился. Может, прямо в нём, под его падающими ревущими струями. Я этому не удивился бы. Такой человек! Одно слово – доцент!