Константин Кучер  рассказ                                         

Фугас

                                                                                                           Моему другу и однокурснику Олегу.

 

      Может, помнит кто те толстостенные бутылки тёмно-тёмно-зелёного стекла? Типа, как из-под шампанского. Их ещё «фугасами» называли.

      В Таджикистане, когда я в Душанбинском госпитале лежал, в таких бутылках местный портвейн «Памир» продавался. В Тикси – «Билэ мицнэ».

      Именно «фугасом» этим со мной этот заполярный якутский посёлок негромко так, но чувственно-проникновенно, попрощался…

 

                                                                   *                *              *

      Кто ж тогда, в приснопамятные советские времена, имел свободный доступ к благам импортного ширпотреба, кроме моряка загранплавания? Ну, разве только  выпусники Института  советской торговли.

      А какой институт, если всё то, что и было в этой башке, за два с половиной года напрочь выдуло пронзительным афганским ветром?.. Да и учиться. Пя-ать лет! Целая прорва времени. А жить-то когда?

     Другое дело – ШМОНя!  Только это не от слова «шмон», а от слова «шмотки».  Полтора года - и всё… Ты уже матрос или моторист судов загранплавания, приписанных к любому из пароходств, что дают стране план и всё, что сверх плана на необъятных просторах одной шестой части суши.

    "Ме-ечты сбыва-аются"…

    Курсант мореходной школы – это звучит гордо! А гордое звание и носить нужно с достоинством. Что там основатель Российского флота писал в своё время?

   «Нижний чин должен вид иметь молодцеватый и малость придурковатый, дабы разумением своим начальство не смущать»?..

    Ну, про разумение можно опустить. Та категория курсанту совсем без надобности.

    А вот «молодцеватый». И «носить с гордостью». То ж как раз. Именно про курсанта ШМОНи.

    Питер же город морской. И училищ в нём… И Макаровка, и Дзержинка, и ЛАУ, и имени Попова, и имени академика Шварценгольда… А чем те курсанты морские друг от друга отличаются, кроме как нашивкой с аббревиатурой училища, да «плевком» на фуражке? Да ничем… На всех – ботинки-"гады", бушлаты, по форме практически не отличимые от надувных спасжилетов, вечно сползающие зимой на уши шапки-ушанки…

     И только курсант ШМОНи, получив у баталёра новенькую форму, сразу же, без каких раздумий, но с благословения начальства, стремительно выдвигался к Балтийскому вокзалу, рядом с которым - прачечный комбинат и пошивочная при нем. Комбинат - заведение, без всякого спору, солидное и важное. А вот в пошивочной работал точно такой же старый еврей, как и у Богомолова в «Моменте», с вечной капелькой на кончике носа. Только не с витебским, а с одесским акцентом. И вот именно он, за какую-то жалкую сиреневую бумажку с портретом Ильича делал из стандартной курсантской формы небольшое произведение искусства.

   Фланка подгонялась строго по фигуре и зауживалась так, что под неё можно было надеть только тонкий тельник. И обязательно так, чтобы из-под обреза он выглядывал на три полосы. Не больше.

    Сзади и с боков фуражки убиралась часть подкладки, и выглядеть она начинала не хуже адмиральской. Чему, в немалой степени, содействовал шитый за отдельную плату «краб» с английской булавкой и огромной «жемчужиной» на её конце.

   У ботинок обрезался рант и подбивался каблук.

   Бушлат обрезался на манер матросов революционного Балтфлота…

   Ко всему этому добавить ещё сохранившуюся армейскую выправку и кич дембеля, имеющего полную и неограниченную свободу от всех видов и разновидностей воинских патрулей…

   Подруги на Невском… И не только на нём! Верещали, цеплялись и падали просто пачками… Даже нагибаться не надо. Протягиваешь руку и снимаешь со штабеля верхнюю.

   Только…

   Только в общаге на Двинской присутствие особей женского пола строго-настрого заборонено. В любое время суток. И что?

    И даже пузырёк Веры Михайловны перед матчем «Зенит – Динамо» в пристадионном туалете с корешами не раздавить? Да кто-то опять за меня решил?

    Питерский туалет… Ну, то если по-сухопутному. По-морскому, так уже – гальюн. И если есть, где на этом шарике местечко душевней питерского общественного гальюна, так это уже не в этой жизни…

    Не успеешь с парнями у подоконничка примоститься… Ещё и Веру Михалну или Портюшу из кармана бушлата не достал, а бабулечка-красотулечка, что уборщицей в заведении подрабатывает, уже и стаканчик чистый принесла, и карамелек по числу лиц, дегустирующих напиток, на подоконник выложила.

    А всего-то, в благодарность, бутылку пустую оставить. И… Не приведи Господь, рядом с тарой гривенник или пятиалтынный оставить:

   - Сынки… Заберите… Заберите! Я – зарабатываю. Нищим у Никольского собора отдашь. Храни тебя Боженька, морячок…

    Вот и получается. Сегодня – подруга. Завтра – выпили, да карамельки закусить не нашли…

   И чтобы в месяц два – три залёта не было?.. Да ни в жисть!

   Обидно. Досадно. Но…

   Именно по этой самой причине у большей части славной, спаянно-споенной группы матросов-мотористов к моменту успешной сдачи Государственных экзаменов виза так и не была открыта. А без неё какие южные моря? Пальмы и баобабы сказали, что подождут. Так и нам ведь…

   А без плавательной практики какие дипломы? Тем более международные.

   Вот и полетели мы, ветром и судьбой гонимые, на Москву и от неё всё дальше и дальше. На восток. На восток… Потихонечку так к северу забирая…

   До самого океана.

   Вот только, если кто подумал, что до Тихого…

   Так это зря.

 

         *         *         *

    То, что дело тут явно нечистое, так мы поняли ещё в Амдерме, где на промежуточную посадку с дозаправкой плюхнулись.

    Плюхнулись, и всей стройной толпой дружненько – к деревянному заведеньицу. Проверить, так ли тут душевно, как и в Питере. Ка-акое там!

    У той дырки, что прямо до центра земли местными умельцами в вечной мерзлоте прогрызена, та-акие, явно не рукотворные и не Египетские, пирамиды.

   Вот тут-то народец, что после плавящегося под уже жарким летним солнышком питерского асфальта, «по граждане», в одних футболочках, на уходящий на взлёт борт запрыгнул… С тоской и плохо скрываемой завистью стал поглядывать на умудрённых жизнью сотоварищей, что ещё с курсантской формой не распрощались. Пусть и тоненький, но всё же тельник под формёнкой есть…

    Да только полярные авиаторы знали…

    Знали, чем на перелётах торговать! Конечно, шикарного ассортимента в буфете амдермского аэропорта не было. Да и не нужно оно нам тогда было особо. Главное, что там «было»! И именно то, что нужно. Полстакана неразведённого спирта с солидным прицепом в виде приличного куска красной рыбки. Сёмги или горбуши.

   Выпил и закусил сразу. Ну, и повторил, не отходя от стойки…

   Знали, знали асы полярных воздушных трасс, чем торговать. Два часа на лёгком летнем морозце с пронзительным студёным ветерком на десерт… И хоть бы чихнул кто потом!

 

    *                 *            *

   Правда, когда уже над Тикси предпосадочный круг делали, снега на прибрежных сопках не было. Но…

   Какая-то подозрительная гладь на море… И… что-то уж больно кучно суда портофлота стоят у причальной стенки.

   А как только на местности осмотрелись… Точно. То-о-очно! Это ж весь могучий флот Тиксинского порта, плюс пара лайб, что не смогла прошлой осенью вовремя уйти из бухты… Всё это стоит вмёрзшим накрепко в ледяной припай.

   И работы пока нет. Ну, начальник и дал нам неделю. На акклиматизацию.

   А мы - в футболках… Не отошли ещё. От шока.

   А как отошли… Так не то, чтобы потрусили – побежали… На максимальной скорости, форсируя двигатели, помчались.

   В магазин, в магази-ин!

   Заскакиваем. А та-ам…

   По всей стране – «сухой» закон. Борьба с пьянством и алкоголизмом. Грузия уже все свои виноградники вырубила, отчиталась и - сверх плана армянские выкорчёвывать начала.

   А ту-ут…

   Портю-уша… Целым артиллерийским складом. Знай, только снаряды подноси. Как, куда?

Вот и корзинка стоит…

   - Девушка… А в одни руки сколько?.. Сколько бутылок на рыло можно?

   И уже по отвалившейся у продавщицы челюсти понимаешь – столько, сколько нужно..

   Нет, вот можем же, если захотим! Пусть и в отдельно взятом посёлке, но… Чем не коммунизм? Страна про магазины самообслуживания в Москве и  Питере хорошо, если через одного слышала, не говоря уже про какой Выдропужск или Миндюкино. А тут… Маленький заполярный посёлок на берегу Студёного моря, почти у самого края света… Нате! Пожалуйста… 

   По всему Союзу – «по бутылке в руки»! А тут… Бери - не хочу…

   Госпидя-аа… Чтобы всем так жить!

   В общем, берём по корзинке на брата, двигаем к кассе. И… только начинаем поступательное движение…

   Во-о-одка…

   - И что? Тоже «сколько хотим»?!

   Обратно! Портвейн выгружаем, где стоял. Возвращаемся к месту неосвоенных водочных залежей… Грузимся!

   Фу-уу… Теперь можно и к кассе.

   И только…

   А у кассы… Такие светлые поллитровые бутылки с залитым сургучом горлышком. И зелёненьким прямоугольничком  этикетки. «Спирт питьевой».

   - А это?..

   - Парни. Да откуда вы такие дикие?!

   - С Питера мы…  

 

      *                *         *

   Малость…

   Самую малость Тикси до коммунизма не дотянул. С варёной колбасой и пивом в посёлке проблемы были.

   С пивом - оно понятно.

   Рыбы хорошей, икры красной – полное море Лаптевых. Плюс Лена, её протоки, речки, речушки разные. Сказка просто рыбная.

   А хмель, или ячмень там… Не растут за Полярным кругом. И забацал бы сусло, так из чего?

   Потому, как навигация на Лене начинается и первый пассажир с туристами на борту у входа в бухту начинает прорисовываться…

   Так всё. Су-уши вёсла.

   Местные этот белый теплоход пивной мечты ещё на входе в бухту на абордаж брали. С криком, дракой, ружейной пальбой и отборной русской латынью в качестве острой приправы. Что там эти нынешние сомалийские пираты? Детский сад просто. Пионерская зорька в одном месте у них, по сравнению с тиксинской пивной баталией…

   А вот с варёной колбасой почему полная засада была… Не знаю!

   Вроде и олени, вот они, рядом, прямо по берегу бродят. А колбаса в магазине… Только конская.

   Ну, конская, так конская.

   - Ещё болгарского перца стручкового… Пару банок. Заверните…

 

      *                  *          *

   И пока та конская колбаса в чайнике варилась…

   Забыли. Ну, забыли мы про эти кастрюли…

   Так пока она варилась, мы, для разогрева, с «Билого мицного» начали…

   Вино такое. В толстостенных бутылках тёмно-тёмно-зелёного стекла. Типа, как из-под шампанского. Их ещё «фугасами» называли.

  

      *                  *           *

   Мы ж на практику все вместе прилетели, а улетали – каждый сам по себе. Когда у кого на его судне навигация заканчивалась.

   У кого – в сентябре, у кого – в октябре. Ну, а самые стойкие уже под занавес, когда бухта намертво, до следующего лета, льдом схватилась. В ноябре.

   Естественно, перед вылетом - отвальная. С вечера… А дальше – как оно пойдёт.

   У меня, так – хорошо. В самую притирочку дорожную сумку схватил и – на автобус. Ещё бы минут двадцать - и всё. Пришлось бы следующего рейса ждать…

   Но успел. Народ весь уже прошел контроль, так что со мной быстро.

   Тем более, на досмотре свои парни, погранцы, стояли. Так что нормалёк:

   - Серёга!

   - Витька!

   - Ви-итька…

   - Серё-ога…

   - Предложение! Давай дружить погранотрядами.

   - Встречное предложние! Дружить – заставами.

   Пару раз обняться не успели, как уже на борту очутился. И на морды их, хитро-щурящиеся, даже внимания не обратил.

   А Воркута… Сели – взлетели…

   Ну, посмотрел я на те черные с белым терриконы, угольной пылью матово отливающие. И на белые, снегом припорошенные. И на уже травкой молодой заросшие. Зелёные.

   Воркута и Воркута. Вышли. Снова сели. Взлетели. Досмотра-то там не было.

   Вот в Москве…

 

      *                  *           *

   Здоровье ж поправить надо, а ещё и шницель не принесли:

   - Объявляется посадка на рейс… Москва-Ленинград. Просим пассажиров пройти к стойке…

   - Ладно, ладно… Шницель повару жертвую. Графинчик. Графинчик, красивая ты наша… Да поворачивайся, ненаглядная. Цигель, цигель!

   И только вторая соколом пошла:

   - Заканчивается регистрация…

   Ну, блин горелый! Из горлышка что ли, её булькать?! А что сделаешь? Никакой культуры!

   Сумку в зубы и - на досмотр.

   А там…

   Поставил багаж на ленту транспортёра, он и поехал плавненько на просвечивание. И какой-то кадр аэрофлотовский уже смотрит. Да что-то так… Уж больно внимательно.

   Что смотреть-то? Кроме смены грязного белья и зубной щётки – ничего…

   Нет, морду от экрана оторвал и уже мне:

   - В распечатанном виде вино к провозу запрещено…

   - Да какое такое вино? Нет у меня ничего такого!

   - Ну, смотри... Смотрите.

   Я тоже - на экран. А там, ясно различимый, силуэт фугаса и две трети его - тёмные, полные, значит, а одна треть - светлая. Видно, что отпито...

   Что за чертовщина?

   Рывком сумку - хвать с транспортёра, открываю её… Точно, «Билэ мицнэ». Вытаскиваю...

   И весь народ, что в аэропорту был, вместе со службой досмотра, просто лёг на пол…

   Бутылка-то... Вот она. Но вина в ней… Нет. Вместо него…

   Мы ж как вино выпили, пустые бутылки под пепельницы приспособили. Набился один фугас до горлышка полным-плотненько – за борт его. Всё, функцию свою выполнил, надо новую "пепельницу" заводить. Очередной фугас из-под стола и достали. Благо проблем с пустой тарой никогда не было.

   И вчера одна такая бутылка на столе стояла. За ночь и набили её плотно, под самое горлышко. Только видно весельчаки провожающие решили её за борт не выбрасывать. Зачем? Когда можно в сумку…

   Ну, и когда выскочил морду лица сполоснуть да зубы пару раз щёткой терануть… И положили.

   От тряски в полёте окурки уплотнились, осели...

   Вот на экране и высветилось… ощущение початой бутылки...

   - Щас… Щас, мужики, я её…

   - Ку-уда?

   - Да выбросить его! Фугас этот, проклятый…

   - Зону досмотра покидать запрещено.

   - Да урна ж – во-он. Рядышком.

   - Запрещено. Вези уж, морячок, свой фугас в Питер. Чудной вы, мореманы, народец. Кто с Севера мех везёт… Кто – Золотой корень. А тут… Бутылка с последним выдохом чукчи…

 

      *                  *           *

   «Чудно-ой»…

   Кто? Я что ли?

   Да сами вы, то самое слово!

   Вот, подойдёт время… А оно обязательно подойдёт. И надо будет свидеться с тем самым, лично мне незнакомым, но хорошо в миру известным дедушкой Петром.

   И когда он, оценивающе посматривая на меня, начнёт позвякивать, перебирать на большой связке ключи…

   Мне что? Там меха нужны будут? Или Золотой корень, радиола розовая, понадобится?

Не взять с собой всего этого туда…

   А фугас с последним выдохом чукчи…

   Это же – па-амять.

   Взгляну тогда там, в мудрые, многое и многих повидавшие глаза деда и скажу…

   Я скажу: «Не надо рая. Дай ты мне братву мою!».

   Всех… Я помню вас, пацаны! Помню… Всех…

 

      *                   *            *

   А фугас тот, с окурками, я уже в Пулково выбросил. Не везти ж его было на Двинскую?..