Людмила Каутова  рассказ                                         

Амуры, тужуры, бонжуры...
Андрей Валько,  всхрапнув последний раз, проглотил слюну, приоткрыл глаз, потом другой.  Тело дрожало мелким ознобом, редкие зубы выбивали  дробь, сердце жгла невыносимая боль. Он  сделал несколько непонятных движений: хотелось натянуть одеяло, согреться и спать, спать… Однако, согреться под туманным покрывалом, сквозь которое едва пробивались солнечные лучи, не удалось. Вверху -  куполом макушки берёз,  под боком зелёная трава росой поблёскивает, под головой -  двухлитровая бутылка из-под спирта…

- Где  я? Ядрёна корень! Во попал! Тужуры-бонжуры… - пробормотал он, и, держась за сердце, сделал попытку встать. - Есть тут кто?  Отзовись!

Из-под куста выполз на четвереньках здоровенный лохматый мужик с лицом, вышедшим из берегов.  Андрей с трудом  узнал Егора Фролова:

- Егор, а где это мы? 

- Как где? У тебя на юбилее гуляем…  - прошамкал сосед. - Ты вчера флаг выбрасывал?

- Выбрасывал…

- Вот мужики и пришли…

- А потом?

- А потом их бабы домой увели… А нас здесь, на полянке под берёзками, забыли…
 
Хорошее село Рыдалово! От всех ветров защищено: в котловине располагается. Посмотришь издалека - кажется, что с холмов на него сосны да ели в атаку идут. Вот-вот спустятся и забросают село  шишками. Но вовремя появились мужики-переселенцы. Спилили сосны-ели-кедры, выкорчевали пни, землю распахали… Одним словом, остановили нашествие…
 
В скором времени избы вдоль трёх улиц выстроились, и у каждой   название: Киевщина, Брянщина, Могилёвщина, как напоминание о родных местах, покинутых в поисках лучшей доли. Сходились улицы к  центру. Там и берёзки мужики посадили кружком. Стоят, как девки в хороводе… Смущаются. А смущаться было от чего! Полянка в местный клуб превратилась, использовалась  исключительно для восстановления дружеских отношений между братьями славянами. Раньше из-за пустяка стенка на стенку ходили, кровь друг другу пускали. А как только мужики длинный стол из досок сделали, лавки возле него поставили, на высокую мачту флаг красный, с советских времён оставшийся,  повесили, кровопролитие прекратилось. Если флаг поднят, бросай дела и торопись: дело есть,  кто-то выпить принёс. 

Выпили, и пошла плясать губерния, коленца выбрасывать! Умеют братья славяне  и работать, и гулять!  Правда, меры ни в том, ни в другом не знают.  До кондиции дойдут - перед берёзками на коленях стоят, обнимают, а те морщатся от крепкого словца и самогонного дурмана да прикрывают гуляк ветками от любопытных деревенских  мальчишек, мечтающих  повзрослеть и стать на отцов похожими.

Дед Андрей вчера флаг выбросил по поводу предстоящего юбилея.  Ни много, ни мало - восемьдесят!  В Рыдалове эту дату помнили и праздника ждали. Мужики собрались в одночасье. Поздравляли, рукоплескали, благодарили, желали, разводной ключ подарили…  Андрей улыбался, украдкой носовым платком промокал слезу и выглядел вполне достойно. Он сумел сохранить эффектную внешность:  приятный тембр голоса, роскошные седые волосы, стройную фигуру. К слову сказать, по деревне много похожих на него ребятишек бегало. Поймает, бывало, он какого-нибудь пострелёнка, посмотрит: «Никак мой?» Приглядится: «Нет, вроде, не мой…» - и отпустит на все четыре стороны.

Спирт лился рекой… Постепенно мысли у мужиков становились бледными, тяжёлыми, сонными. Разум заснул - не достучаться. Слов больше нет.  Кончились с последней каплей технаря. Остались одни буквы, жесты и неуверенные движения. Тянуло к земле, но вопреки закону всемирного тяготения ноги выписывали замысловатые кренделя, губы сливались в дружеских поцелуях, руки застывали в долгих рукопожатиях…

 Фу ты, ну ты, палки гнуты! Под нестройные всхлипы гармошки пляшет Иван Голобородько… Пляшет, перебирает ногами, а в глазах - тоска, которую ничем не измерить…

Обняв берёзку, плачет горькими слезами Пётр Воробей:   семья   за полгода переселилась на деревенское кладбище…

Степан Рагозин жмёт руку соседу, который поджёг его  баню… Кто старое помянет…

Прощаем, миримся, милосердие не копим -  последнее отдать обещаем…

И только Егор Фролов, деревенский философ, недавно поселившийся в Рыдалове, пытается осмыслить происходящее: 

- Каждого из нас есть, за что пожалеть.  Ветер времени срывает человека, как листья с деревьев, и гонит, куда ему угодно. Хорошо, если есть силы сопротивляться - устоит. А если нет? Кранты тогда, мужики… Пить, воровать, убивать будем… И тогда далеко не каждый жалости достоин… Враг ты  себе и людям... Я   сопротивляюсь и поэтому от ветки родимой не оторвался… Я смысл жизни ищу! Но… - он погрозил пальцем кому-то невидимому, - найду и перепрячу! Не получите! 
 
Егор сделал неудачную попытку встать на ноги и продолжил: 
   
- А народ…  Сколько  ни воспитывай, всё равно хорошо жить хочет…

Последняя фраза - результат нечеловеческого напряжения мысли,  окончательно лишила Егора последних  сил. Где сидел - там и упал, заснув богатырским сном.

Гуляет деревня! Живёт!

Пока мужики бражничали, бабы на автотрассе торговали тем, что Бог послал. Не то, чтобы продукты в доме лишними были,  но где денег взять на одежду, школьные учебники для ребятишек?  Были когда-то на территории деревни три колхоза. Были да сплыли! Нет работы, хоть волком вой.

- Покупай, родимый, картошечку, покупай… Только что с куста, - заглядывала в глаза покупателю шофёру бабка Авдеиха. - Бери, почти даром отдам, голубчик…

- Молочка не хочешь? Только что из-под коровки…

- Лук едун, кто не купит, тот… Лучок, лучок… - смеялась разбитная солдатка Ленка,  кокетничая.

- Огурчики, огурчики малосольные… Лучше меня в деревне никто не солит… Смотри, какие...  - хрустела огурцом  Нинкина невестка Ольга. - Берёшь? Сколько? Я их  в интересную газетку заверну. Заодно и почитаешь.


Покупатели хрустели огурцами, торговались, бросали мятые грязные десятки, отъезжали, обдавая торговок пылью…

- Следующий, подъезжай!

Торгует деревня! Живёт!

К вечеру бабы до деревни едва добрались.  Автобус давно не ходит. От автобусной остановки только место осталось. Хозяев дома нет, скотина не кормленная кричит, а над берёзками в центре деревни красный флаг развевается. Побросали бабы сумки - и туда. Мужиков поругали,  домой под конвоем доставили.

- Да, а нас забыли … - эхом отозвался Андрей. - Ничего,  мы спинами к берёзкам прижмёмся, отдохнём и к дому двинемся.

Доползти до берёзок оказалось делом нелёгким: лицо Андрея приобрело синюшный оттенок, пот заливал глаза, ноги не слушались. Егор приблизился к берёзе, перекатываясь с боку на бок.

- Бонжур, матушка, поделись силушкой с нами, грешными, - попросил  Андрей.- Как бы нам, Егор, от ветки-то не оторваться…

- Я, Андрей,  смерти не боюсь. Только  бы сначала разобраться, в чём жизни смысл заключается…

- Я тоже, брат, помирать не собираюсь, жить всегда хотел, даже когда при Сталине ни за что, ни про что в Норильлаге оказался. Волосы за ночь к подушке примерзали, сокамерники издевались, а я жить всё равно хотел. И хочешь знать,  почему? - Андрей замолчал, собираясь с силами.

- Так почему? - не справился с ожиданием Егор. - Я думаю, в каждой эпохе было хорошее… 
 
- Я его находил и служил верой и правдой Сталину и Хрущёву,  Брежневу и Горбачёву,  Ельцину… Всю жизнь Председателем сельсовета работал. Так у меня вместо сердца - бумажка, которая вечно трепещет… Сколько раз против собственной совести идти приходилось. Перед людьми стыдно.  От нас разве что-нибудь зависит? Устал народ… Я тоже устал…

- Для меня эпохи отменяются. Я не жил ни при Сталине, ни при Хрущёве…  А жил при Маше, Ксюше, Даше, Клаше, Наташе и прочих… Я человек. Это важно. Это собственная жизнь!

- Я, Андрей, на похороны Сталина в Москву ездил. Собрал последние рублишки, которые на чёрный день приберегал,  и вперёд! В очереди стоял почти сутки, чтобы проститься, слёзы ронял и не стеснялся… Великий и мудрый был человек! Моя дочка  фото подписала и послала: «Дорогому Сталину от Светы». Получил? Нет? Так и не узнали.

- Боже мой! Как я любил Машу! Мы в Норильлаге познакомились. Она сидела за то, что была француженкой и обвинялась в шпионаже. Я - за то, что был сыном врага народа. Когда женщину любишь, ты её понимаешь, даже если не знаешь языка. «Амур, тужур, бонжур» - этого достаточно. Остальное скажут губы, глаза, руки… И тогда она совсем твоей становится…  Фигурка точёная, волосы каштановые, грудь высокая… - Андрей всхлипнул. - После лагеря в Сибири остались: возвращаться было не велено. К крестьянской жизни не сразу привыкла. Трудно  было. В покос напилась Мари холодного молока из погреба - воспаление лёгких приключилось. За неделю сгорела. Но для меня она не умерла, а просто ушла… И в любой момент может вернуться… - выдохнул Андрей. - А твоя жена? Красивая была?

- Красивая, если свет не включать. Груди свои, не силиконовые - во!  А от них одно неудобство. В старости приходилось в штаны заправлять.  - Егор беззлобно засмеялся. - Добрая была, если не злить…  А при Хрущёве? - не хотел он слезать с любимого конька. - Оттепель началась. Оттаяли… Размякли… И я вместе со всеми радовался…  А спроси меня: чему?

- С Ксюшей тоже жили… Но не были мы друг для друга созданы. Изменял ли я жёнам? Да. И этого не скрывал. Измену я каждой объяснял так: «Я только тебя люблю, а другие нужны для того, чтобы удостовериться в этом».

- Потом Брежнев… «Малая земля», писатель, Герой Советского Союза, четыре Звезды… Без войны столько лет жили! И на том спасибо! Это главное. Правда, в магазинах ничего не было, но мы привычные…- Егор облизал пересохшие губы.

Мысли  путались, перед глазами расплывались круги…

- А Даше я сразу сказал: «Мне -  шестьдесят  лет, тебе - тридцать. Я вот такой. Живу по своим правилам. Хочешь,  принимай, хочешь, нет. Я никогда не притворялся. Я её счастливой сделал, потому что дар от природы имею - любить. А как-то раз утром проснулись - всё вроде, как и вчера. А Даша  говорит: «Ты скучный старик!». Она уже не была счастливой, потому что счастливым перестал быть я. Не было огня… Был,  да погас! И  опять один… -  Андрей закрыл глаза.

- Ты Ельцина возьми! Пьяница, баламут…  Но он подарил нам свободу! Хочешь, на государство работай, хочешь,  на хозяина, хочешь, на себя… Я всё перепробовал… Не получилось… Но я свободен! Вот захочу и головой о дерево биться буду! - Егор  несколько раз ударился головой о берёзу и замолчал.

- Я, Егор, с возрастом стал мудрым.  Не могу поделиться богатством, но всегда готов отдать душевное тепло. Да вот беда - не берёт никто. В покровительстве моём нуждается только кот Тихон и то, пока март не наступит, -  говорить было всё труднее. -  И от ненужности своей - скука неимоверная. А скука - это пустота души, - Андрей едва справлялся с одышкой. - Попить бы… Егорушка… Егор…  - позвал он.

Тишину нарушало  тихое перешёптывание берёз да жужжание пролетающего мимо шмеля.

-Эх, амуры, тужуры, бонжуры… - прошелестел Андрей и затих.

 
Нашли Андрея и Егора в этот же день деревенские парни. Один из них, старший,  был очень похож на Андрея.

Односельчане положили покойных на широкую телегу…  Укрыли снятым с мачты красным советским флагом…