Дмитрий Носков  рассказ                                         

Армия

1.Духи.
         

       Поиск. Глаза, руки, ноги, голова - все ищет возможность - человека, предмет, слова, направление. Я брел по взлетке, перебегая глазами от одного лица к другому. В голове сквозило: "У этого нет. У этого тем более. Этот не даст, даже если есть…" Постоянный поиск. Стреляя сигареты с фильтром и без, я шел в курилку. 
       "Времени осталось два часа с пипкой, - думал, закуривая безфильтровую "Астру". - В принципе, еще можно что-либо найти, но у кого? У кого занять, если всем должен?" Курил, безучастно рассматривая выложенную плиткой стенку туалета.
       - Ну, что, нашел? - насмешливый старческий голос раздражал. Колесо подошел на своих колесообразных ногах. То ли заикаясь, то ли растягивая слова, заговорил:
       - Ты должен найти эти деньги. Занимай, где хочешь. Иди на первый этаж, на третий. Ты достал уже, ничего не ищешь, живешь на всем готовом. Вместо тебя все находят, а ты стоишь, ****юк, здесь и куришь. Долбоеб! – и  удар в грудь.
   
    - Щас, докурю и пойду, - просительно протянул я и затянулся.
       - Смотри, деньги с тебя обязательно! Слышишь?
       - Слышу, слышу… - выдыхая дым, ответил я. Он ушел. "Долбоеб… Долбоеб… сам сейчас пойдет в досуга или в располагу, где-нибудь спрячется, что бы Кежик не видел и ничего не ищет… а меня шпыняет, чтобы искал. Не найдем - Кежик бить будет… Ерунда, найдем. Вечный, нескончаемый, каждодневный, ненужный себе обязательный денежный поиск. Всякую хрень, без которой не только можно, но и нужно обойтись. Куда-то бежать, искать, просить, унижаться, оправдываться, делать вид, что нужно больше жизни. Деньги…"
       Окурок уже жег губы, и я, кинув его в мусорку, полный решимости двинулся к выходу. Из умывальника вышел черпак Саня, принял стойку из какого-то фильма и стал на мне отрабатывать удары. Первый же удар в грудь откинул меня к стенке, потом я получил удар в плечо и несколько пощечин. Саня, довольный собой, пошел в туалет. Несколько человек брились у умывальников. Я выпрямился, грудь болела. А на спину прыгнул страх: слепил мысли, забрал решимость, отобрал волю; сжимаешься, ждешь удара со стороны, из-за угла, со спины. Ждешь…
       Дневальный закричал: "Рота, для следования на ужин становись". Когда я вбежал в строй, в голове вертелось: "Черт - не нашли, не нашли - черт..." 
       - Становись! Равняйсь! Смирно! В походную колонну, с места, с песней, шагом марш! - потопали в столовую. Одна из шести, одна из миллиарда в стране рота. - Выше ногу! Раз! Раз-Два-Три! Раз! Раз! - вбивают сапоги в асфальт последний призыв, предпоследний идет  вразвалочку. - Раз! Раз! - подковки: цорк, цорк - да не в ногу, да все равно. - Выше ногу! Я не слышу роту! Раз! Раз! …
 
2. Черпаки
 
       Вспыхнул свет в располаге. Крик дневального: "Смена, подъем!" вывел из оцепенения. Суета, движение. Духи наводили порядок. Смена сонно одевалась. Саня поднялся и пошел в досуга. Происходящее настолько обыденно, что вязло на зубах и раздражало.
       Было тихо. Ряды парт в полутемной комнате, на стенах плакаты. Саня прошел мимо шахматного стола к темным окнам. Холодное стекло разграничивало влажность осеннего вечера и удушливость казармы. Саня протянул руку к стеклу.
       Где-то там, далеко, в родных, милых сердцу местах родители смотрят телевизор, друзья собираются на пьянку, любимая спит с … плюшевым мишкой. Хотелось туда, бросить этот бред с доказыванием собственной независимости, самодурством командиров, глупостью армии. Душа стремилась вырваться отсюда, забыть навсегда надоедливых духов со слезливыми просьбами одолжить денег, глупость их дедов. Просто хотелось домой…
       Самому решать, когда вставать и что делать, а не следовать дурацкому распорядку дня. Не есть еду, приготовленную с отвращением к тем, кто будет её есть. Носить нормальную одежду, а не форму. Не выслушивать нотаций по поводу и без. Хотелось любви, тепла, близости. Обнять не Клецкую шлюху, а ту, которая тебя любит. И знать, что завтра она будет с тобой.
       Внутри разливалась горечь отталкивания внешнего, навязываемого порядка. «Свободы!» - кричала душа, а на неё непонимающе смотрели маски. Куда, куда деться? Как рассказать, вернее, кому доверить? Ведь у каждого это в душе, но все боятся показать слабость. Изнутри рвалось: "Надоело!", руки хотели бить об стены, голова замутнела от безвыходности и стены непонимания.
       Саня тряхнул головой и оторвал взгляд от затягивающей темноты окна. Все  будет. Будет, но через год. А пока: "Раз - раз - раз - два - три, - смотря на догорающий закат, - выше ногу! - тоскуя по дому, - раз, раз, - сотни раз во сне и в воображении проигрывая сцену возвращения, - раз - два - три, - с трудом засыпая из-за мыслей о доме, - я не слышу роты! - обнимаясь, целуясь с ней, - раз, раз, раз - два - три, - с болью в душе, с отчаяньем в сердце, - раз, раз"…  

 3. Деды
 
       Свежесть. Вечер был уже теплым, но еще по-весеннему сырым. Рота притопала с ужина, дневальный безразлично выглядывал офицеров, кося на часы. Кежик огляделся вокруг – духов не было, сигарету нести явно никто не собирался. Он разочарованно посмотрел на дневального: «Вызови Колесо!». Тот помялся, подбирая слова, и разразился криком: «Рядовой Колесов, на выход!»

       Колесо неторопливо вышел из туалета, но, увидев Кежика, сделал вид, что судорожно ищет.
       - Где?

       - Кежик, денег не нашли…
       - Сигарету?!
       - Нету…
       - Ищи…
       Колесо исчез в располаге, изредка спрашивая сигарету. Кежик сунул руки в карманы и рассеянно прошелся по взлетке, от нечего делать рассматривая стенды, непонимающе посмотрел на дневального: «Вызови Колесо!»
       Колесо, появившись, тут же затараторил, заикаясь:
       - Нет ни у кого… у всех спрашивал, сейчас на другой этаж сбегаю…
       - Заказ?
       - Денег…
       - Всех в туалет.

       Слева шли кабинки, справа за поворотом - курилка, сзади умывальник с входом.
 Они стояли в ряд. Деревенский парень, меланхоличный очкарик, толстенький, весь белёсый горожанин с телячьими глазами - Торгун.
       - Вы что, окуели? Где заказ? Где сигареты? Заряжай! – один Колесо смотрел прямо, остальные изучали пол и потолок. – Рассосало совсем. Чтоб завтра было вдвое всего, что заказывал. Куй на меня положить решили?! Заряжай!!!
       Колесо поднял сложенные руки ко лбу. Кежик ударил по ним кулаком, потом ещё, и ещё, удар в солнечное сплетение, по согнувшийся спине и ещё, и ещё…
       Вокруг курили, испражнялись, умывались, шутили, смеялись, анекдоты травили. Происходящее было настолько обыденно, что на него не обращали внимания.
       Кежик бил последнего – Торгуна, остальные тяжело дыша и держась за отбитые части тела, ждали продолжения.
       Неожиданно раздалось: «Здравия желаю, товарищ капитан!» на входе в туалет. Кежик быстренько юркнул в курилку. А все остальные выпрямились.
       Капитан Елистратов, вышедший в туалет, маленький, подтянутый, в очках-хамелеонах, с пронзительным взглядом, зашел в кабинку, но увидел Торгуна, остановился и вернулся:
       - Торгунакин. Да на тебе лица нет. Что с тобой? Ты весь белесый какой-то. Может, случилось чего?
       - Да нет, товарищ капитан. Простудился, наверно…
       - Да, а то подходи, обсудим, как и где ты простудился, и что в сложившейся ситуации можно сделать.
       Когда он вышел, Кежик вынырнул из курилки:
       - Торгун, ох, сука, смотри не сболтни чего, я ж найду, чем тебя заебать. Никуда тебе от этого всего не деться. Понял?
       Кежик стоял на разводе неизвестной и странной страны, вслушиваясь в её гимн. Вспоминая далекий дом, где нет ничего этого, тайгу рядом с ним, семью. Он русский-то узнал только в армии…
       Наверху у окна сушилки возникла тень. Торгун подошел к окну. «И никуда мне от этого не денься»,- прошептал он, а за окном - смена шагала перед КДСом - раз, раз, раз – два- три – «никуда».
 
 4. Офицеры
  
       Безмятежность. Ласковое, весеннее солнышко грело спины, играло на поблекших документах. Капитан Гусаров, человек среднего роста, с задумчивыми глазами, обращенными скорее внутрь, чем наружу, чувствовал тепло, разливающееся по спине, и то ли ему, то ли собственным мыслям, то ли вообще просто так улыбался, перекладывая бумаги на столе, что-то записывая и перечеркивая.
       Напротив его корпел над план-конспектом капитан Попов, округлый, с широким лицом, по которому ползла черная щетка щетины.
       Рядом с Гусаровым сидел капитан Кузменко и изучал стену напротив, внимательно, долго. Вид у него был помятый, несвежий.
       Вдруг, занося в канцелярию шум и гам казармы, зашел капитан Елистратов; остановился у входа, внимательно всех осмотрел и тихо сказал:
       - Похоже, на узле связи кого-то бьют.
       Кузьменко вскинулся:
       - Кого?
       Попов остановился. Гусаров поднял бровь и отвел взгляд в его сторону.
       - Сейчас в туалете явно оприходовали троих «духов» перед моим приходом.
       Попов продолжил писать:
       - Ну и что? Есть сержанты - пусть разбираются.
       Кузменко оторвался от стены:
       - А я думал, хоть что-то стоящее…
       Елистратов прошел немного вперед, остановился и бросил:
       - Как вы не понимаете, сержанты и поддерживают, и устанавливают все эти устои, правила и традиции. И вы ждете, что они это прекратят? Зачем им это?
       - Мне все равно. Все через это прошли, и эти пройдут. А если я не напишу план- конспекты, то начальство меня по головке не погладит. А то премии лишит или очередного звания…
       - Пойдемте ко мне лучше, - подал голос Кузменко. – Я кассету новую взял, посмотрим, пивка попьем.
       - Кто-нибудь знает, как правильно, - оглядел всех Гусаров. – Слева – отправитель, справа – получатель, или наоборот?
       - То есть, вам все равно? – бросил Елистратов и прошел к окну.
       - Мне работать надо! – почти шепотом, как бы оправдываясь, ответил капитан Гусаров.
       За окном смена маршировала перед КДСом. «А ведь сейчас ломаются три судьбы, - думал Елистратов, смотря на марширующие ноги, - раз – раз – раз, два, три! – не три – больше, гораздо больше».
 
5. Сам
 
       «Невнятность. Злость, пробуждающая глубинные страхи. Боль, рождающая непонятные ответы. Зачем они без вопросов? Зачем боль без причины? Зачем страх без понимания? – он сидел в трусах в пустынном, тихом, ночном туалете, смотрел в пустоту курилки. Рядом стоял таз с теплой, только что набранной водой; в нем поблескивала бритва. Мысли бешеным составом летели в разгоряченной голове. – Непонятность. Неразборчивость вздохов, стонов рождаемых в душе. Непонимание. С одной стороны - офицеры, замполит, старшина со словами о долге, устав с догмами, направленными против неуставника, суровость наказания за него. Все благородно-гротескные слова в преувеличенном масштабе. Вся эта туфта… С другой стороны – деды…
       Несоответствие. В словах и на деле. Когда говорят о справедливости и ставят дедов в легкие наряды, или они сами выбирают самую легкую работу. А офицеры им потакают, как же, они же старослужащие, их знают по именам, и почти поголовно сержанты, а кто мы? духи, выполняющие всю грязную работу и убирающие за всеми. Где найти справедливость? Где правда?
       Замполит прекращает неуставняк. От кого и кому он помогает? Мы же сами стремимся тянуть, ублажать и прятаться. Зачем? Чтоб занять их место, чтоб все отъебались от нас, чтоб жить так, как хотим. Мы врем, изворачиваемся, представляем все не так, берем все на себя. Только, чтоб не подумали, не заподозрили… а их не посадили. Это ненависть, за загубленные души и проклятие до дембеля и после него. Это значит, идти по трупам.
       Вы говорите, что поможете, но чем вы можете помочь, если вы уходите домой, где у вас свои заботы, дети, жена, деньги и просто отдых. Мы вам безразличны!!! Вы прячетесь за сухими словами устава, чтоб не видеть в нас людей, а только солдат – некое подобие овцы и робота, которое будет способно выучить любые действие и выполнить их тотчас без единой мысли в мозгах. Идти на смерть без раздумий. Выполнять любой приказ, мыть за вами сортиры и кабинеты, а после этого, не помыв руки, жрать дрянную пищу, приготовленную с отвращением к нам, слушать и верить вашим речам о великой Родине и долге перед Отчизной. Забывая собственную профессию и попытки чему-либо научиться. Вам бы в своих делах разобраться, потом уж, после нас… Главное, чтоб вас не трогало начальство, чтоб все делалось, каким образом - неважно…
       Как вы думаете, кто управляет нами, когда вы уходите наслаждаться собственным покоем, вечерним чаем, и телевизором? Сержанты. Но не всегда. Деды или те, кто в силах, или при деньгах, чтобы в них выбиться. По призыву или по деньгам. И здесь деньги решают все. Знаете, почем покой в этом мире? Нет. А я знаю… и мы работаем на них и за них, и вместо них. Таскаем им сигареты, деньги, еду.
       Ваши запреты ничего не решают. Обе стороны заинтересованы в том, чтобы это продолжалось. Мы? Чтоб пусть даже ценой больших затрат получить покой, от насмешек, от произвола сержантов, от издевательств, от постоянных тыканий в то, что ты – никто; возможность выбирать себе самому работу или не работать вообще, саботируя и заставляя работать других; а они… понятно, деньги, власть, толпа безропотных слуг, страх, почти раболепие… Вы уходите и все меняется: ведь вам все равно, у вас свои заботы.
       Казарма - это вечное движение, где каждый на виду у всех, подвержен оговору и пересуду. Каждое действие видимо, и каждый замысел виден. Как вы думаете, здесь можно спрятаться? Негде? Да, вы правы… Вы не представляете себе, что это такое - постоянно быть на виду и не иметь секретов; вы забыли это даже, если знали. У вас же теплый диван и жена, и дети… 
       А где, где взять мне деньги на заказ. Занимать? В долг уже не дают… здесь нет выхода, - он протянул руки, поставил таз между ног, взял бритву. – Простите меня. Прощайте, кто ждал и не дождался».

       Он с силой провел по выступающей вене левой руки. Кожа медленно, словно нехотя, расползлась, кровь рубиновой струйкой пошла в таз, он проводил и проводил по вене, увеличивая разрез. Потом опустил руки в таз. Он ничего не чувствовал, только как уходят силы. Сердце стучало: раз – раз – раз, два, три…

Все имена вымышленные, все описанные события являются плодом моего воображения.